Общий список

                              Карпенко И.К

                       Приключения на Крите.

                (Цикл «Похождения графа Сантины и его друзей»;

                        Серия «Судьба англичанки» - книга 3)

 

Дахау «Искандерай» увозит из охваченного мятежом Алжира жену и детей паши Алжирского. Вместе с Зуреймой (женой паши) плывет ее личная рабыня и подруга прекрасная Лейла-лике, урожденная английская дворянка Элизабет Горн. Что произошло дальше рассказывает эта книга.

 

                                                     В МОРЕ.

Дахау1 "Искандерай" резво бежал по искрящимся мириадами солнечных зайчиков прозрачным водам Средиземного моря. Попутный, западный ветер надувал его серые паруса, вытягивал к носу вымпелы и флаги, вселял бодрость и уверенность в матросов, что плавание будет спокойным  и приятным.

В капитанской каюте, обставленной с кричащей яркими красками восточной пышностью, претензией на роскошь, хотя средств у владельца корабля было не густо, сидели двое и ве­ли неторопливую беседу. Оба османы, представители правящей нации, а не презренные алжирские арабы: капитан корабля Ахмад Бозкурт и "доверенное" лицо паши2 Селима главный кади3  Алжира Махмуд Бектичи.

- Послушайте, уважаемый, - говорил кади капитану, - мы оставили Алжир достаточно давно, чтобы опасаться погони мятежников и продолжать играть друг с другом в прятки. Давай­те поговорим начистоту.

 - Начистоту? - Ахмад Бозкурт в замешательстве потер свой приплюснутый (след драки в таверне в далекой юности морского волка) широкий нос, из которого выглядывала густая черная поросль.

- Да, начистоту! О событиях в Алжире, о делах паши Селима, о судьбе его семейства!

- Семейства!? - капитан осторожно потрогал пальцами огромную бородавку, что так некстати вскочила у него на щеке и портила, и без того далекую от идеала, мужскую красоту Ахмада; внимательно посмотрел на собеседника маленькими хитрыми глазками и вкрадчиво спросил:

- Благородный Махмуд-ага, желает моей смерти?

Махмуд Бектичи открывший уже было рот, чтобы произнести пышную и длинную речь в защиту своих предложений и желаний, поперхнулся, а, откашлявшись, сурово заметил:

- Если кто и готовит кому смерть, так это вы сами себе, почтенный.

- Я!? - как ужаленный подскочил Бозкурт. - Я готовлю себе смерть? Чем же, если не секрет?

- Своими действиями.

- Своими действиями? Вы шутите?

- Ничуть. Вы укрываете семью государственного преступника, человека, за чью голову назначена большая награда самим султаном. И считаете, вас за это пощадят?

- Я... я... я вас не понимаю.

- Читайте! - кади бросил на стол фирман повелителя право­верных о вынесении смертного приговора паше Селиму.

Капитан торопливо схватил и медленно, по слогам, повторяя некоторые места дважды, прочитал исписанный пергамент телячьей кожи, на котором висела печать самого великого везиря и (О, Какой удар судьбы!) стояла подпись наместника пророка и повелителя правоверных.

- О-о! Кто бы мог подумать! - жалобно простонал Бозкурт, но новая мысль пришла ему в голову. - А благородный Мустафа...

- Казнен! Его родственники убиты или проданы в рабство. Имущество отобрано в казну.

- О-о! Но тогда... - глаза Бозкурта сверкнули жадностью, но он тут же увял, - А если паша Селим спасется? - неуверенно начал капитан.

- Кто!? Селим спасется? - Бектичи расхохотался. – Да, бу­дет вам известно, почтенный, что когда я садился на ваш корабль, Селима уже не было в живых. Его самого и его чернокожих защитни­ков растерзали янычары.

- Ну, тогда!.. - Бозкурт облегченно вздохнул, довольно по­тирая короткими волосатыми руками.

- Мы являемая владельцами семьи и рабов покойного паши Селима, и можем убить или продать их в рабство, - разъяснял Бектичи невысказанную мысль капитана. Но, как оказалось, к удивлению благородного кади, он разъяснил неверно.

- То есть как это мы? - возмутился Бозкурт. - Вы хотели сказать я! Я являюсь владельцем и капитаном «Искандерая». Мне по­ручено везти семью и рабов преступника, значит, они принадлежат мне.

Бектичи усмехнулся. Внезапно раскрывшаяся жадность труса не удивила его. Кади знал своих соплеменников. С тех пор как османы стали господами мира, они обленились, переложили управле­ние государством и ведение внешних войн на тюркезированных славян, валахов, греков и итальянцев, стали жадными, надменными и грубыми со слабыми, трусливыми перед сильными. Только кочевые племена равнин и предгорий Анатолия сохраняли ещё в девствен­ной чистоте воинственность и честность кочевников, а остальные!.. Бектичи вновь пренебрежительно усмехнулся и, слегка повышая го­лос, хладнокровно пояснил:

- Вы забываете, почтенный, что вы, по меньшей мере, обязаны мне жизнью. Согласитесь, если бы не я, вы бы в полном неведении довезли Зурейму и её ублюдков до Истамбула, и ещё одна  голова, на этот раз ваша, украсила бы дворцовую площадь. Я спас вам жизнь, а вы смеете торговаться. Это нехорошо, да и рискованно для вас. Не забывайте, я один из высших чиновников нашего государства и обвинен в государственной измене не был, а, следовательно, стоит мне по приезде в Стамбул сказать только слово и вашей семье придется искать себе нового кормильца.

Лицо Бозкурта посерело.

- Так что, почтенный. Либо мы делим добычу, либо я забираю её всю себе.

- Конечно же, делим! - горячо воскликнул Ахмад Бозкурт, что выдало кади крайнюю заинтересованность капитана.

- И этот уже прослышал о красоте Лейлы-Лике, или, может, уже и видел её, - размышлял про себя Махмуд Бектичи. - Ладно, отдам пока этому дураку, пусть тешится...  до Истамбула. Мне же, пока, хватит и Зуреймы. О, недостойная, вот когда ты поплатишься за свою гордость, за своё высокомерие. Ты посмела пренебречь мной, высокородным Махмудом ради жалкого тимариота4 Селима. Но сегодня. Сегодня настал час расплаты! О, как ты пожалеешь о своей гордыне!

А вслух, чтобы помучить капитана, кади сказал:

- Приятно разговаривать с мудрым собеседником. Я, уважаемый, уступаю вам жену, детей и раба преступника, а себе оставляю ра­бынь последнего.

- О-о! (разочаровано) Как можно, ваша светлость, мне низкородному земному червю посягать на то, что по достоинству и происхож­дению может принадлежать только  великим - высокородную дочь капитан-паши Мустафы и его внуков. Они ваши, ваша светлость. А мне, недостойному лицезреть лик вечерней луны с коим смело можно сравнить несравненную жемчужину дома капитан-паши, пусть будут жалким уделом грязные рабыни!

- Я не могу обделить капитана и владельца судна, человека преданного его величеству, - запротестовал Бектичи, - и забрать себе лучшую часть добычи. Тем более, что я богат и могу позволить себе милость щедро одарить верноподданного моего повелителя. Я отдаю вам Зурейму и её ублюдков, а себе, так уж и быть, оставлю рабынь. Продав Зурейму в гарем, а мальчиков в Персию, вы можете хорошо заработать. Женщина очень красива, можете мне поверить. Я имел счастье некогда лицезреть её без покровов. Было такое чудное время в далекие годы моей юности. А мальчики! Крепкие, здоровые турецкие мальчики всегда ценились среди през­ренных шиитов.

- Высокородный господин смеется надо мной. Отдать мне знат­ную женщину, а себе оставить каких-то рабынь! Нет, это невозможно! Сердце не позволяет мне преступить законы шариата. Сам Аллах наказал бы меня за дерзость, если я бы согласился на подобный незаконный дележ.

- Ну, хорошо, хорошо! - рассмеялся Махмуд Бектичи, которому понравились доводы проходимца. - Я не стану нарушать законы ша­риата, не возьму на себя такой грех, я тоже чту Аллаха и его предписания. Но мне не хотелось бы обижать такого достойного человека как вы, а потому мы поступям так: довозим пленниц до Истамбула, там вместе продаем,  а деньги делим поровну.

Лицо Бозкурта вытянулось от досады.

- Совместно владеем до Истамбула? - растерянно пролепетал он. - И там вместе продадим. О! А как же... О-о!

- Что с вами, почтенный? Вы, кажется, недовольны?

- Я-то доволен. Но как же с рабынями? Неужели они доедут до Истамбула... нетронутыми!? - вырвалось горестное у Бозкурта.

- Но почему же. Вы можете взять себе Фатиму,

Лицо Бозкурта запылало от благородного возмущения, порожденного черными мыслями.

- Как! - в негодовании воскликнул капитан. – Мне, правовер­ному сунниту, согрешить с грязной эфиопкой?

- Вы желаете Зурейму?

- О, нет, как можно! - заволновался Ахмад Бозкурт. – Я недостоин столь высокородной женщины.

- А красоты Лейлы-Лике вы достойны, презренный? - с раздра­жением спросил Махмуд Бектичи, которому на мгновение изменила выдержка.

- О!.. Я!.. - лицо капитана пошло пятнами.

- Я понимаю, - Бектичи совладал со своими чувствами и сно­ва говорил совершенно спокойно, с некоторой насмешливостью. - Вы рассчитывали, что я заберу себе Зурейму и Селимовских выродков, а вам оставлю чудо земель - несравненную Лейлу-Лике.

Капитан виновато опустил голову и пролепетал:

- Мы же все-таки совладельцы.

- Правильно, совладельцы и только потому я пойду вам навстречу и уступлю Лейлу-Лике, - кади сделал вид, что задумался, в глазах Ахмада Бозкурта появилась надежда, он в ожидании поднял голову, а Бектичи безжалостно закончил, - на сутки. Помните только на сутки, начиная с этой минуты.

- О, господин! - капитан упал перед Махмудом Бектичи на колени, что, учитывая его тучность и неповоротливость, было немало. - Вы бесконечно добры. Вы милость, ниспосланная Аллахом! - разливался соловьем Бозкурт, в душе проклиная высокое положение собеседника, которое не позволяло ему, бесстрашному мореходу, и когда надо жестокому пирату, расправиться с сообщником.

Махмуд Бектичи, наслаждаясь своей властью, протянул унижен­ному капитану свои пальцы, унизанные перстнями с драгоценными камнями. Бозкурт поцеловал их с величайшим почтением, после чего получил разрешение подняться.

- Иди, зови к себе Лейлу-Лике, а я пойду к Зурейме. Да не за­будь упрятать в море Масуда.

- Слушаюсь и повинуюсь, господин.

 

КОГДА ДРУЗЬЯ  СТРАШНЕЕ ВРАГОВ.

Тихая и печальная сидела Зурейма у открытого окна каюты, за которым лениво перекатывались волны синего моря, и медленно перебирала руками золотистую парчу, подаренную ей в день свадьбы мужем. Рядом, на дорогом и ярком марокканском ковре, под надзо­ром Фатимы играли дети, а верный Масуд мастерил какую-то мудреную игрушку, желая доставить радость своим юным господам.

Зурейме было о чем тревожиться. Особенно беспокоила её неизвестность о судьбе мужа, отца её детей.

- Как там в Алжире? Подавлен ли мятеж? А если нет, то удалось ли Селиму спастись бегством?

Перебирая в своих тонких пальцах золотистую материю, что ровными волнами бежала по тахте, Зурейма вздохнула и в отчаянии откинулась на подушки.

Радом с госпожой и подругой возлежала на кушетке Лейла-Лике, и в унылой дреме который раз перебирала в памяти свой рабатские приключения.

Что Алжир. Она не пробыла в нем и месяца. Единственное яркое впечатление, что осталось  в ее памяти от жизни в этом провинциаль­ном владении османов, был раскаленный солнечный диск среди бескрайней пустыни, той пустыни, где они, малоопытные, едва не погибли.

Лейла разомкнула свои чудные глаза и с нежностью посмотрела на Зурейму.

- О чем она думает? Печалится о муже, о прежней жизни? Ей хорошо. Богатая и знатная, она не ведала несчастий на своем пути, и то, что произошло с ней в последние недели, наверняка, воспринимается Зуреймой, как конец света, как всемирная как нечто ужас­ное. А для неё, Элизабет, это всего лишь очередное приключение, оче­редное испытание, причем ещё не самое страшное. И все-таки жаль Зурейму. А ещё больше жаль Селима. Плохо, если он погибнет. Какое несчастье для Зуреймы. А для неё? Если Мустафа, отец Зуреймы, хотя бы наполовину такой же изверг, как шейх Мухтатиф, не видать ей свободы. Не отпустит он ее на волю. А ведь говорят, что турки хуже марокканцев: свирепее и кровожаднее. Плохо будет. Селим дал бы ей вольную и помог бы добраться до Родины. В сущности, паша был не такой уж и пло­хой человек, к тому же всегда слушался супругу...

В дверь постучали. Зурейма и Лейла-Лике разом повернули головы.

- Войдите! - разрешила дочь Мустафы, закрывая лицо яшмаком. Лейла завернулась в чадру.

Яркий солнечный луч на миг ворвался в каюту, объединился с потоком света, льющимся через затемненное навесом окно, озарил комнату и нежданного гостя.

Невысокий, сухощавым турок в зеленой чалме, край которой был подогнут, как у посланцев пророка, темно-синем, шитом золо­том парчовом халате, в высоких красных сапогах с высоко загнуты­ми носками, почтительным поклоном приветствовал хозяйку каюты.

- Махмуд? - поразились Зурейма, не ведавшая, как, впрочем, и ее люди, о присутствии на «Искандерае» великого кади Алжира. - Как! Ты здесь, на корабле?

- Аллах повелел нам быть вместе в часы опасности! - ти­хо, но внятно проговорил Махмуд Бектичи, весьма удивленный, что застал в каюте Лейлу-Лике и Масуда, которые по его расче­там давно должны были пасть жертвой похотливости капитана. - Перед самым отплытием я вступил на борт корабля!

Зурейма вздрогнула и побледнела. Лейла с любопытством приподнялась на локте.

- Ты... ты знаешь что-то... - срывающимся от волнения голосом спросила Зурейма.

- Простите за дерзость, моя госпожа, но я милостиво про­шу позволения беседовать с вами наедине. - Бектичи почтитель­но приложил руки к груди,

- От Лейлы-Лике у меня нет секретов! - резко ответила Зурейма.

- Моя госпожа, я не осмелюсь тревожить ваш слух своими речами, пока в каюте будут находиться не османы! - почтитель­но, но твердо сказал кади.

- Но я верю им, - заколебалась Зурейма.

- И я верю, но... - Махмуд почтительно поклонился.

- Не будем вам мешать! - решительно поднялась Лейла-Лике. - Идем, Масуд. Детей тоже забрать?

- Они не помешают, - окинул взглядом несмышленышей кади и посмотрел на Фатиму.

- Она глуховата, и если говорить тихо, - пояснила Зурейма.

- Пусть остается. - Махмуд проводил взглядом раба и Лейлу-Лике, подождал, пока за ними закроется дверь, и хмуро посмот­рел на жену паши,

- Что? - встревожилась последняя. – Что, говори!

- Тяжкую весть я принес тебе, - угрюмо начал Махмуд. - Се­лима больше нет.

- Не правда! - вскричала Зурейма, вскакивая с тахты. Де­ти испуганно посмотрели на мать и застыли в объятиях пере­пуганной рабыни.

А Зурейма подбежала к Бектичи.

- Ну! Ну! Признайся, ведь ты же оказал неправду. И Селим жив. Ну же!

Кади отвел глаза в сторону, скользнул взглядом по окну и строго посмотрел на Фатиму.

- Прикрой ставни. Рабыня повиновалась.

- Что же ты молчишь, Махмуд? Что же ты ничего не говоришь? Ведь ты же обманул меня, правда? - стенала несчастная женщина.

- Нет, я сказал правду! Селим пал ещё до того, как вы взошли на «Искандерай». С ним погибли чауш Муса и два десятка предан­ных воинов.

- О-о! - Зурейма разразилась рыданиями. - Как ты жесток, Махмуд, как ты жесток!

- Я правдив!

- Нет, ты жесток, жесток, жесток!

- А хотя бы и так! Могу же я позволить себе удовольствие сказать правду женщине, которая столько лет обманывала меня, уверяла что любит, а замуж вышла за другого. - осман хмуро пос­мотрел на собеседницу, взглядом встретился с её полными скорби глазами и прочитал в них нечто такое, что заставило его задро­жать от надежды.

- Зурейма! - кади взял рыдающую женщину за плечи. - Зурейма, едем со мной. Я сделаю тебя старшей в гареме. Ты не будешь ни в чем нуждаться. Я укрою тебя от султанских ищеек так, что никто никогда не найдет тебя. Я усыновлю твоих детей, обеспечу им славную карьеру. Я окружу тебя заботой, лаской и любовью. Лю­бимая! Вспомни Измир. Вспомни те полные неги и счастья ночи, когда мы с тобой были вместе и никого кругом. Вспомни, Зурейма. Ведь ты тогда любила меня. Ты была счастлива, не то, что с Сели­мом!..

Зурейма вздрогнула, отняла от лица руки, освобождаясь от объятий Махмуда, пронзительно посмотрела на взволнованного османа и застыла от страшной догадки.

- Так вот... Так вот зачем ты пришел!.. А ведь это ты... Ты убил Селима, Махмуд!..

- Ложь! - сухо и надменно отрезал Бектичи.

- Ты убил его... или был среди убийц ...о-о!.. я тебя поняла...

- У тебя от горя помутился рассудок! - кади недовольно посмотрел на Зурейму.

- О-о... убийца! Убийца! Прочь!.. Я ненавижу тебя!.. Прочь!.. И помни, я найду на тебя управу!.. Я найду себе по­мощь!..

- Помощь!? - красивое лицо Махмуда исказилось от гнева. - Молчи, презренная! И знай! Я хотел тебе помочь. Ты оскорбила меня, мужа и высокородного османа. Ты оскорбила благородного из благородных, знатнейшего из знатных, подло обманула, а я, ко­торый шел сюда, пылая местью, пожалел тебя, недостойную. Посочувствовал гадине, место которой в огне, которую надо раздавить, как мерзкого тарантула. И я сделаю это. Прочь жалость, прочь сочувствие. Я поступлю, как подобает настоящему мужчине, настоящему осману. А на помощь не надейся. Здесь, на этом корабле я хозяин, я властелин! Мое  слово здесь закон! Уяснила!?

Кади с такой яростью произнес последнее слово, что служанка содрогнулась от ужаса, дети заплакали, а Зурейма отшатнулась от Бектичи.

- Знай, тебе никто не  поможет, ни здесь, где все куплены мной, ни в Алжире, где голову Селима уже посадили на кол, ни в Истамбуле, куда ещё надо доплыть. А, впрочем, что я с тобой теряю время на пустую болтовню. Айда ко мне, женщина! - Махмуд властно, уверенным хозяйским движением, схватил пораженную, не готовую ни к чему подобному Зурейму за руку, притянул к себе и покрыл поцелуями.

- О, как ты смеешь, как ты можешь! Пусти, пусти меня  не­медленно! - Зурейма начала вырываться.

- Смею, все смею! - говорил опьяненный Махмуд Бектичи, борясь с сопротивляющейся женщиной. - Я столько лет ждал, когда ты станешь свободной, столько лет мечтал о тебе. И теперь, ког­да ты вдова, теперь!..

- Прочь! - Зурейма вырвалась из объятий Бектичи и отбе­жала к окну. - Прочь! Не подходи! Я буду кричать!

Кади пожал плечами.

- Кричи. Это бесполезно. На этом корабле одни мои люди и никто за тебя не вступится. Ни один человек не посмеет поднять руку на меня. Думаешь, поможет раб Масуд? Нет! - Бектичи покачал головой. - Знай, что негр уже в морской пучине, а твоя несравненная, твоя прекрасная раба Лейла-Лике в каюте ка­питана, где ей сейчас приходится туго, так как Ахмад Бозкурт мужчина тяжелый и выдержать его вес нелегко. Что ж ты замолчала? Кричи! Надрывайся! Зови на помощь! Ха-ха-ха!

- Подлый шакал! Мерзавец! Я всегда чувствовала, что ты бесчестный человек!

- Теперь это уже не имеет значения. Или ты добровольно от­дашься мне...

- Никогда!

...- или я применю силу!

- Только попробуй!

- Ха, смешно. Женщина угрожает мне, осману! Ха! Махмуд сильным толчком сбил Зурейму с ног, повалил на тах­ту. За спиной османа взвыли дети.

- Как ты смеешь, бесстыдник, трогать жену господина! - метнулась к Махмуду негритянка.

- Прочь, шлюха! - Бектичи ногой ударил рабыню в пах. С жа­лобным стоном повалилась Фатима на пол.

- Не подходи, не подходи! - защищалась Зурейма, выставив перед собой руки. Её глаза были полны боли.

- Нет, подойду, подойду! - злорадно смеялся Бектичи и рвал на соотечественнице одежду...

 

ВЗОР  СМЕРТИ.

Едва Лейла-Лике и Масуд покинули каюту Зуреймы и оказались на палубе под любопытными взглядами моряков, как к ним подошел чернокожий раб высокого роста и почтительно склонился перед невольницей.

- Госпожа, господин капитан просит вас зайти к нему.

Лейла-Лике и Масуд удивленно переглянулись.

- Капитан? Зачем?

- Почтенный Ахмад Бозкурт желает просить вашу госпожу о важном, но боится и просит вас оказать ему содействие.

- Ах, так он хочет поговорить со мной.

- Да, госпожа.

- Хорошо, передай своему господину, что я сейчас буду. Лейла-Лике взглянула на евнуха.

- Масуд, побудь у каюты госпожи: чтобы там было все как надо. Я скоро вернусь.

- Можете не сомневаться, госпожа, - приложил руки к груди негр.

- Надеюсь на тебя, - ласково посмотрела на раба, и волею судеб, телохранителя, Лейла-Лике и направилась к дверям капитан­ской каюты.

Масуд остался один. Постоял у дверей каюты Зуреймы. Прошел­ся туда, сюда. Снова остановился. И тут его окликнули.

- Эй, чернокожий, иди помоги!

Масуд взглядом, полным пренебрежения, смерил матроса, что безуспешно пытался приподнять тяжелую бочку, взгроможденную между каютой и кормой, и, скрестив на груди руки, отвернулся.

- Слушай, парень, тебя же, как человека просят, помоги.

- О! Это другой разговор. А то «чернокожий». Сам, небось, нищий, а туда же. - Масуд осуждающе посмотрел на моряка и, поколебав­шись, подошел к бочке.

- Чего тебе?

- Помоги поднять, тяжелая, зараза.

Масуд кивнул головой в знак согласия и наклонился, чтобы подхватить бочонок снизу. Тотчас страшный удар по голове вверг его в забытьё.

- Взялись! - сказал пожилой моряк, который скрывался за каютой, товарищу, бросая на палубу окровавленный топор.

И, подхватив тело раба за руки и ноги, они выбросили его за борт.

- Эй, что вы там делаете? - окликнул убийц один из моряков.

- Цыц! Тихо! - цыкнул на него пожилой, и негромко пояснил. - Приказ капитана.

- Ага! - любопытный поспешно отошел, удивленно почесывая бороду. - И зачем капитану понадобилось убивать чернокожего? Лучше б продал, да заработал лишнюю монетку. А впрочем, я человек маленький...

 

- Вы хотели меня видеть? - переступила порог капитанской каюты Лейла-Лике. Дверь за ней тотчас притворил чернокожий раб, тот, что передавал приглашение  господина.

- О-о! - грузное тело Ахмада Бозкурта всколыхнулось. - Прошу, прошу, уважаемая!

Капитан поспешил навстречу прекрасной гостье и с почти­тельными жестами проводил к горе подушек, что устилали тахту владельца «Искандерая».

- Благодарю. - устроилась поудобнее Лейла-Лике. - Я вас слушаю.

- О! Куда спешить, - капитан был сама вежливость и почти­тельность. - Отведайте для начала чашку этого чудного шербета.

Повинуясь знаку господина, черный раб протянул красавице пиалу, полную сладкого напитка.

- Зачем? - нахмурилась Лейла-Лике.

- Я угощаю вас от всего сердца. Прошу не обидеть меня. Гостеприимство и вежливость долг хозяина.

- Вы считаете вежливым угощать женщину, лицо которой скры­то чадрой? - коварно осведомилась Лейла.

- А вы снимите её, снимите. Вам, франкской женщине, можно не соблюдать законы шариата.

- Я мусульманка! - холодно, одними глазами, усмехнулась Лей­ла-Лике.

- О! - не смутило Бозкурта подобное препятствие. - Аллах простит нам этот грех.

- Как и те другие, которые вы намерены совершить! - с през­рением заметила Лейла-Лике. Кажется, она уже знала, зачем её сюда заманили. Но если это так, то... Лейла вдруг вспомнила, как в по­добной же ситуации обесчестили Шахру, её подругу. Тогда такой же негодяй посягнул на прекрасную персиянку. Она оказала сопротив­ление, дала физический отпор насильнику и тот... Тот вызвал ра­бов и велел привязать строптивую красавицу к кровати. А после, без помех, удовлетворил свое низменное желание. Шахру тогда проиграла, а как справится она? Первым делом надо удалить раба: он мо­жет помешать. С двумя ей не совладать.

- Я не понимаю о каких прегрешениях говорит моя гостья, - с фальшивым удивлением в голосе воскликнул Ахмад Бозкурт, слегка прикрывая от досады свои и без того маленькие глаза (Быстро же его раскусили!). - Разве может грозить вам, не­вольнице высокородной, какая-либо опасность на борту моего судна?

- Хотите знать? - Лейла-Лике сурово взглянула на раба, что стоял перед ней с пиалой. - Пошел вон!

- Да, да, оставь нас Али, - подтвердил требование гостьи капитан.

Негр поклонился, неслышно покинул каюту и прикрыл за собой дверь.

- Признайтесь, капитан, ведь вы пригласили меня не для веж­ливой беседы. Вас манит большее. Моя красота. Моя любовь.

- Я восхищен проницательностью прекрасной! - склонил Ахмад Бозкурт голову, украшенную тяжелой чалмой, на зеленоватом материи которой тускло горел небольшой аметист, единственное украшение в костюме моряка.

- А что скажет о вашем поведении моя госпожа, дочь благо­родного Мустафы.

- О, поверьте, ей сейчас не до вас. Махмуд Бектичи, мужчина отвагой подобный барсу, пожелал навестить её.

Лейла-Лике прикусила губу от ужаса, но тут же взяла себя в руки.

- Ах, вот как, вы нас поделили, - мило улыбнулась она, откры­вая лицо. - И, стало быть, я ваша.

- О-о! - застонал Ахмад Бозкурт, узрев красоту сидящей напротив женщины. - О, бесподобная! О, несравненная! Клянусь пророком, сорок лет я, недостойный, топчу землю Аллаха, плаваю по водам, десятки народов и племен видел, в сотнях городах побывал, много прекрасных дев любил, но такой ещё не встречал. Кто может сравниться с вами? Какие уста могут описать ваши прелести!? О, видел кто-либо ещё столь великое чудо, мог ли меч­тать о подобной красоте? О, вы гурия, сошедшая с небес!.. - из­ливал поток славословия капитан, а Лейла-Лике лихорадочно со­ображала:

- Наверняка все делается в тайне от команды. Последняя, возможно, вообще не знает кого везет. И если избавиться от капитана, рассказать команде кто такая Зурейма, то мы получим защиту в лице матросов, так как они, наверняка, боятся капитан-пашу больше, чем своего капитана. Избавиться от капитана? А как? Звать на помощь бесполезно. Команду могли убедить, что мы ра­быни Бектичи, да, и не принято у мусульман вступаться за жен­щин, с которыми развлекается старший по чину или положению. Ос­тается одно! - Лейла-Лике коснулась пальцами, проверяя, на месте ли маленький, отравленный кинжальчик, со стороны смотревшийся как шпилька.

- ...Ваши губы это розы, из которых я жажду выпить меда! - Ахмад Бозкурт, слегка пошатываясь от нетерпения, подошел к пре­красной гостье.

- Вы так отважны, так нетерпеливы! - Лейла-Лике ловким незаметным движением вынула из своих волос кинжал, едва негодяй стиснул её в своих объятиях.

- Перевернитесь!.. На тахту... на подушки! - шептала Лей­ла-Лике, щекоча гнусное лицо османа своими устами. - Я хочу быть сверху.

- О, разумеется, – бормотал Ахмад Бозкурт, закатывая глаза от предвкушаемых наслаждений и наваливаясь своим грузным те­лом на обнаженный клинок, который коварная невольница держала против его сердца.

- Ай - вскрик и протяжный стон человека, которого в сердце кольнула жестокая боль. - А-а! О змея! О, ги... А-а! - на устах Бозкурта появилась пена.

- Не я змея, а ты негодяй! - твердо поправила Лейла-Лике, высвобождаясь из объятий умирающего сластолюбца.

- Кончено! - подумала красавица. - Теперь быстрее покинуть каюту. И к Зурейме. Пусть она вызовет к себе матросов и расскажет, кто она и за что умер капитан. Расскажет прежде, чем послед­ние узнают о смерти своего господина. Иначе ей, Лейле-Лике, смерть. Скорее!..

Куда там! На крик умирающего в каюту ворвался черный раб капитана, свирепо посмотрел своими огромными выпуклыми глазами на отпрянувшую от Бозкурта англичанку и подбежал к повелителю.

- Мой господин! Вы звали? - от ужаса глаза негра стали ещё больше: раб увидел, на чем лежит дергающееся в судорожных попытках освободиться от предмета причиняющего адскую боль тело Бозкурта.

- А-а! - хрипел умирающий, указывая рукой на Лейлу-Лике, которая с презрением следила за агонией негодяя, осмелившегося по­сягнуть на доверенное ему чужое добро.

- А-а! - закатывались от боли зрачки Бозкурта.

- Мой господин! - перевернуть капитана на живот, и вырвать кинжал из спины было делом одного мгновения. Но это было беспо­лезное дело: страшный яд, что разлился по телу Бозкурта, оборвал последнюю нить, связывающую душу капитана с жизнью. И хрипло, со свистящим придыханием, вздохнув последний раз, Бозкурт затих, а из его окаменевшего рта медленно текла густая желтоватая пена, издававшая резкий, неприятный запах.

- О, мой господин! - жалобно запричитал негр и, вдруг, с яростью раненого бабуина бросился на Лейлу-Лике.

Та пыталась защищаться. Куда там? Могучие руки чернокожего решительно опустились на её нежную шею и наверняка свернули, если бы отменный удар линя по спине, от которого раб взревел подобно разъяренному леопарду, не напомнил черному, кто он есть и на кого руку поднял. Отпустив шею полузадушенной красавицы, негр, жалобно скуля, отполз в угол каюты.

- Прочь, собака! - вновь свистнул линь и окрасил в кровь темную спину раба. Бить боцман умел.

Он и ещё несколько моряков, прибежавшие на крики капитана, были не просто разъярены, они были взбешены открывшемся карти­ной: окровавленное тело мертвого капитана, что скорчилось на тахте; рядом, на полу, орудие убийства; черный раб, который душил белую женщину невиданной красоты. Что может быть неожиданней?

Раба быстро поставили на место, доходчиво напомнили кто он и что он на корабле, но теперь надо было узнать, кто и за что убил капитана. А кто мог лучше рассказать об этом, как не франкская гурия. Не доверять же лживым словам чернокожего пса, верить которым запрещал ещё сам пророк Мухаммед, и которых ни один кади не считал за свидетеля.

А чтобы узнать правду надо привести в чувство пострадав­шую, и боцман захлопотал у неподвижного тела.

- Но, Аллах, как она прекрасна, как соблазнительна! - боцман скрипнул зубами, подавляя вспыхнувшее желание. - О, Аллах, ты ве­лик и справедлив, но зачем ты создаешь подобных гурий на горе честным мусульманам, зачем ты подвергаешь столь жестоким пыткам верных сынов своих.

Свежий ветер, немного воды, которой плеснули в лицо вынесенной на палубу красавицы, сделали свое дело: рабыня из франков пришла в себя. А вокруг уже собралась едва ли не вся команда. Гул удивле­ния, восхищения, гнева сменился тишиной ожидания, когда боцман «Искандерая» объяснил, чего ждут от оживающей невольницы.

Лейла-Лике открыла глаза, повела взглядом по бородатым, обветренным лицам, что в нетерпении склонились над ней, повернула голову и со стоном схватилась за шею.

- О, какая боль! Какая жестокая боль. Поразительно, что она ещё жива и благополучно выбралась из могучих тисков чернокоже­го. Но, господи, неужели она ещё жива и её мучения ещё не закончились? 3а что караешь, боже? Но прочь рыдания! Надо бороться, надо хит­рить, изворачиваться. Ох, лучше бы умереть? Она так устала от все­го этого! Но, что за тон, что за мысли. Раз жива, раз существуешь, дышишь – борись! Борись за честь, за свободу, за жизнь!

- М-м! - с трудом, и то не без помощи боцмана, поднялась Лейла-Лике на ноги. А шея словно одеревенела. Нельзя и двинуть ею, иначе такая острая боль пронизывает затылок, мутит в глазах, что впору опять ложиться на палубу и умирать.

- Что произошло в каюте? Кто убил капитана?

- Ого! Ей уже задают вопросы. Опасные вопросы. И на них надо отвечать. Отвечать немедленно, отвечать с умом, иначе смерть, мучительная смерть неминуема.

- Матросы! - Лейла-Лике поморщилась, взялась двумя руками за шею, и начала быстро и громко говорить. Турки едва поспевали понимать её смешанное арабо-алжиро-марокканско-турецкое наречие - пиратский сленг берберийцев.

- Я знаю, вы ждете от меня рассказа, как случилось, что ваш капитан умер, кто осмелился поднять на него руку. Вы вправе требовать этого. И я вам отвечу, удовлетворю ваше любопытство. Но прежде, чем рассказать вам, за что и как был убит Ахмад Бозкурт, я хочу задать вам вопрос. Знаете ли вы,  куда вы плывете и кого и что везете?

Матросы загалдели, зашумели, выражая свое, кто возмущение, кто удивление, а кто и любопытство.

- А действительно, с какой целью они плывут? Может, здесь за­мешана тайна? И капитан хитрит перед командой? Ведь недаром же он, который столько времени потерял в алжирском порту, рискуя, что корабль захватят и разграбят мятежники, срывается с места и сроч­но уходит в море, едва на борт судна вступили таинственные женщи­ны с детьми и великий кади Алжира Махмуд Бектичи.

- Мы везем в Истамбул ткани и мед! - выкрикнул один из мо­лодых моряков.

- Правильно!

- Он верно говорит!

Моряки постарше снисходительно улыбались: молодежь, пустые головы. Стал бы из-за такого груза рисковать осторожный Ахмад Бозкурт кораблем и жизнью в алжирской гавани в неспокойное вре­мя мятежа и смуты. Но выступать не спешили. Придет время, и они скажут свое веское слово, а пока...

Вперед, вдруг, выступил Фируз, коренастый, кривоногий мужчина с коротко подстриженной бородой - штурман судна - и, властно прикрикнув на расшумевшуюся молодежь, сурово посмотрел на краса­вицу.

- Ты, девка, с нами не крути! Говори, кто убил почтенного Ахмада Бозкурта. А куда и зачем мы плывем, мы и без тебя знаем.

- А я нет! - надменно отрезала Лейла-Лике.

- А тебе и не следует знать. С каких пор рабыни стали распоряжаться на судах правоверных?

- С тех самых, как они стали гнездом смут, насилия и госу­дарственной измены! - резко ответила Лейла-Лике.

- Да как у тебя язык повернулся!

- Гяурка!

- Вырвать ей язык!

- Раздавить гадину! - угрожающе зашумели моряки, придви­гаясь к неподвижной красавице, что с бесстрастным, полным през­рения превосходства и сознания собственной правоты, взором смотрела на детей моря.

- Стой! - Фируз властным жестом остановил подчиненных. Штурман почувствовал в бесстрашии невольницы такую силу и уверенность в правоте своих слов, что решил узнать всю правду прежде, чем моряки растерзают нахалку. Он мудро рассудил, что расправиться с беззащитной красавицей никогда не поздно. Да и смерть капитана была настолько неожиданна и загадочна, что требовалось узнать подробности, иначе на берегу не оправдаться перед таможенной и полицейской стражей.

- Ты что-то знаешь, женщина. Говори! - велел Фируз, когда моряки с недовольным, правда, ворчанием,  так обычно море сер­дится, попав в узкие теснины меж прибрежных скал, отступили.

- Я хочу сначала получить ответ на свой вопрос! - холод­но потребовала Лейла-Лике.

Фируз нахмурился, исподлобья взглянул на красавицу. Вновь угрожающе зашумели моряки. Трудно сказать, как бы сложился дальнейший разговор, какими несчастьями окончился для упрямой рабыни, если бы не вмешался рулевой, старик, согнутый от трудов и высохший от бремени лет, просоленный водами трех морем и двух океанов, араб.

- Я открою тайну! Теперь можно! - громко проговорил он и почтительно обратился к Фирузу:

- Позволь господин?

- Говори! - угрюмо буркнул тот, мрачно поглядывая на Лейлу-Лике.

- Моряки, Аллах милостив, ибо мы свершаем великое, богоугод­ное дело, нужное сильным мира сего, спасаем великого кади Алжи­ра Махмуда Бектичи с семьей от гнева восставших против воли султана мятежников.

Гул изумления прокатился по толпе, не сведущей в тайнах по­литики и деяний своего капитана, но он ещё более усилился, когда Лейла-Лике дерзко перебила старика.

- Это неправда! Махмуд Бектичи негодяй! По приказу паши Селима ваш корабль должен был отвезти в Истамбул жену паши, дочь капитан-паши Мустафы, 3урейму и её сыновей!

- Как!? - один из моряков перебил англичанку. - Белая женщина в турецком одеянии не рабыня?

- Нет! Это дочь капитан-паши.

- А чернокожий?

- Её невольник.

- О, Аллах, спаси и смилостивься над нами! - в испуге вскри­чал моряк под удивленными взглядами товарищем.

- Не вой! Говори толком, что тебя пугает! - ткнул кулаком ему в бок сосед.

- Я стоял на страже у каюты, как велел капитан. Когда при­ходит досточтимый и высокородный Махмуд Бектичи и говорит, что женщины его невольницы. Он сказал, что будет их наказывать и пусть никто не вмешивается в это дело, как бы они ни кричали. Чернокожего же он приказал утопить, как только тот выйдет из каюты. С капитаном, мол, все согласовано.

- И вы?

- Утопили раба. А, потом я слышал как досточтимый и высоко­родный кади угрожал женщине, а она о чем-то его просила. Ну, а дальше я прибежал сюда.

- О-о! - пораженно загудели моряки. Шутка ли - оскорблять дочь самого великого адмирала. За такое и без голов остаться недолго.

- Не может такого быть, чтобы благородный кади осмелился на подобную низость, - усомнился боцман.

- Не верите? Идемте к Зурейме. У неё есть письмо паши Селима к султану! - горячо воскликнула Лейла-Лике и хотела пройти к каюте, где жили женщины. Но Фируз преградил ей дорогу.

- А кто же убил капитана? - спокойно спросил он, заставив красавицу вздрогнуть от ярости и страха.

Взоры возбужденных моряков вновь обратились на Лейлу-Лике. Они ждали ответа. Англичанка медлила, сознавая всю гибельность своего ответа. Невольнице никогда не простят убийство правовер­ного. Сказать правду, не имея защитника?..

Истошный женский крик, вырвавшийся наружу из каюты, где ютилась семья Селима, заставил всех содрогнуться.

- Это Зурейма! - уверенно сказала побледневшая Лейла-Лике и, вырвав  из-за пояса Фируза пистолет, побежала к каюте. Её пропустили в полном молчании, а потом дружно двинулись следом. Гнетущая тишина повисла над судном: моряки догадывались, что свершилось нечто ужасное, а отвечать в Истамбуле доведется им...

 

ВЫСТРЕЛ.

- А-а! - страшно закричала Зурейма, когда Махмуд возлег на неё...

Дверь с трестом распахнулась, и каюту залили яркие лучи солнца. Жалобно стонала чернокожая рабыня, ревели от страха дети. Зурейма со слезами рвалась из под Махмуда.

- Вставай животное! - раздался твердый и безжалостный, хотя и не мужской голос за спиной у великого кади.

Бектичи удивленно оглянулся. В дверях стояла прекрасная Лейла-Лике. Волосы её были спутаны. Одежда сбилась. В руке она держала поясной пистолет.

За её спином виднелись моряки команды, чьи грозные взгля­ды не предвещали ничего хорошего (Капитан-паша Мустафа был страшнее алжирского кади). Капитана среди них не было.

Махмуд похолодел.

- Старый ишак, как он её выпустил? Неужели все пропало?

Бледный, как полотно Махмуд Бектичи слез с женщины, встал на ноги и попытался натянуть штаны. Он был растерян, был подав­лен. Он ещё не успел подумать, как выкрутится, как приведет ко­манду в прежнее повиновение и без помех свершит то, что хотел.

- Подлая тварь! - проговорила Лейла-Лике и вскинула пис­толет. Помешать ей никто не успел.

- Нет! - дико закричал Махмуд, разрывая на себе одежду. Грянул выстрел, и каюта наполнилась дымом. Запоздалым ударом боцман выбил пистолет из рук преступной гяурки. Фируз метнулся к телу высокородного османа: может лишь ранен?

Зурейма с горькими рыданиями куталась в покрывало, а не­сколько сердобольных моряков, как могли, успокаивали перепуган­ных детей. Большинство же команды с ужасом взирали на прекрасную франкскую деву, чудовищную в своей красоте, которая с бесстра­стием гурии замерла у стены. Её чудные уста кривила горькая, смешанная с презрением усмешка.

- О, грязневшая из шлюх и сквернейшая из развратниц! - Фируз в ярости и гневе поднялся от тела Бектичи. - О, собака среди собак, о, змея, ты убила досточтимого османа, нашу надежду! Подлая дрянь! - Фируз наотмашь ударил Лейлу-Лике по лицу. - Как смела стрелять в османа! - новый удар.

- Стой! - перехватил руку Фируза высокий, стройный, атлетического сложения турок, офицер, который прибежал на шум выстрела (он так крепко спал после вахты, что не был свидетелем тех бурных событий, которые предшествовали убийству Бектичи).

- За что бьешь её?

- Она застрелила благородного Махмуда Бектичи и зарезала, я уверен в этом, нашего капитана!

- Как, Ахмад Бозкурт умер? - удивлению офицера не было гра­ниц.

- Я уверен, это она зарезала его! Пусти! - Фируз вырвал руку и выхватил кинжал. - Я заколю её.

- Э, нет! - перехватил его желание офицер и оттолкнул штур­мана от Лейлы-Лике. - Зарезать такую красавицу!? Не позволю!

- В своем ли ты уме, Баязет? - вскричал возмущенный Фируз. - Защищать рабыню, чужеземку, гяурку, что посмела поднять руку на благородных осман!

- Если тебе не нравятся женщины, не мешай другим! - Баязет оттеснил штурмана ещё дальше в сторону. - А мне она нравится! У неё такая нежная кожа, такое изумительное лицо! - турок пот­репал англичанку по щеке. Лейла-Лике мгновенно влепила ему поще­чину.

- Ах, ты ещё и царапаешься! - ласково пробормотал Баязет и впился губами в женскую шею. Лейла-Лике тщетно пыталась вырвать­ся из его могучих рук.

На мгновение в каюте воцарилась тишина. Даже бывалые моря­ки, ветераны средиземноморских плаваний опешили от подобной наг­лости. Моряк, член экипажа, не считаясь ни с чьим мнением, осмелился целовать женщину на глазах у всех, и это когда у других таковой нет. И такая гнетущая тишина повисла в каюте, что дети и те перепуганные смолкли, и только таращили свои черные глазенки, не пони­мая чего молчат окружающие дяди и всхлипывает их мать.

- Оставьте её! - громкий прерывистым шепот обрушился на наглеца подобно удару бича. - Это велю я, 3урейма, дочь капитан-паши Мустафы.

- А! - Баязет от неожиданности вздрогнул, выпустил Лейлу-Лике и диким взором посмотрел на заплаканную женщину на тахте у окна, которая вытирала чадрой мокрые глаза и горестно куталась в покрывало при сочувственном молчании окружающих моряков.

- Она спасала меня! - взволновано шептала Зурейма. - Она хотела уберечь мою жизнь и честь!

И жена Селима горько разрыдалась.

- Не понимаю, - пролепетал Баязет. Фируз мрачно сверкнул глазами.

- Махмуд Бектичи осмелился поднять руку на высокородную, ну и ... - едва слышно пояснил соседний моряк потрясенному Баязету.

- Так!.. - офицер с гневом воззрился на Фируза, а тот, желтея от ярости, завизжал:

- Она убила высокородного османа, слугу самого султана, за­резала нашего капитана. Она гяурка из франков!

Моряки угрожающе зашумели, послышались кровожадные выкрики, заблистали лезвия ножей, и вновь Зурейма пришла на помощь подру­ге.

- А-а! - взвизгнула она так, что ближайшие к ней матросы схватились за уши, а прочие с изумлением уставились на супругу алжирского паши, которая с перекошенным от гнева лицом сидела на тахте. На мгновение в каюте воцарилась тишина, тяжелая, насто­роженная тишина, такая обычно бывает перед взрывом либо ярости, либо религиозного фанатизма.

- Если вы посмеете тронуть мою служанку! - громким свистящим шепотом, подобном шипению разгневанной змеи, шепотом, которые заставил застыть на месте каждого члена команды «Искандерая», так кролик застывает, внезапно узрев перед собой удава, начала Зурейма. - То по прибытии в Истамбул я напомню, что мой отец тоже высокородный осман, тоже слуга светлевшего повелителя, и что он, в отличие от подлеца Бектичи, ещё жив! - жена Селима так посмотрела на Фируза, что штурман из желтого стал зеленым.

- По законам нашего государства никто не смеет трогать чу­жую собственность, а Лейла-Лике есть собственность моего дома. И она, - Зурейма с такой ненавистью посмотрела на Фируза, что он попятился и поспешил спрятаться за чужую спину, - мусульман­ка! Да, она совершила преступление, она подняла руку на османа и она ответить за это. Ответит в Истамбуле. А здесь никто не смеет поднять на неё руку. Слышите - никто!

- А капитан? - робко заметил кто-то.

- Лейла, зачем ты убила капитана? - спросила Зурейма подругу.

- Он хотел обесчестить меня, - тихо, словно очнулась от тяжкого забытья, в которое она впала после объятии Баязета, сказала англичанка. - Бозкурт и Бектичи втайне от команды сговорились обесчестить и продать нас в рабство персам, а детей убить.

Зурейма смертельно побледнела.

- Спасибо тебе, Лейла. - еле слышно прошептала встрево­женная мать и громче, много громче сказала:

- И этот её грех я беру на себя! Мы разберемся с ней в Истамбуле. А теперь. - высокородная османка остановилась взгля­дом на Баязете, что растерянный и пораженный, как впрочем и остальные, происходящим, зябко ежился от мысли, что ему придется отвечать перед   самим капитан-пашей за попытку тронуть его рабыню. - Капитан, вы поведете судно!

Баязет на миг оторопел: ему не сразу дошло, что его про­щают, а когда понял, то с радостным, больше похожим на всхлипы­вание, криком пал к ногам повелительницы.

- Слушаю и повинуюсь!

- Ступайте все! Все вон! – устало, движением обреченного махнула Зурейма, и моряки, вместе с новоиспеченным капитаном, поспешно очистили каюту.

Уже на палубе в ярких лучах полуденного солнца, под весе­лую песнь ветра, рослый Баязет поднес огромный кулак к лицу штурмана.

- Смотри у меня, Фируз. Хоть один волос упадет с головы Лейлы!

А потом капитан обратился к матросам:

- И вы, ишаки, помните, что я не желаю по вашей милости сидеть на колу в Истамбуле.

- Будто мы хотим, - ворчливо отозвался боцман и спросил:

- Курс какой?

- Прежний, на Истамбул! - распорядился Баязет и упругой походкой пошел к капитанском каюте принимать наследство.

 

Когда женщины остались одни, Лейла-Лике бросилась обнимать турчанку.

- Спасибо тебе, спасибо!

- Не стоит, - тихо ответила Зурейма и вдруг горько разрыдалась. Тотчас в тон заревели дети.

Лейла-Лике принялась утешать подругу, а, оправившаяся к то­му времени, Фатима, детей...

 

НА МОРСКИХ ПРОСТОРАХ.

Ласковое утреннее солнце щедро озаряло золотом своих неж­ных, стремительных и вездесущих посланцев окрестности и склоны далеких, едва синеющих в голубоватой дымке горизонта, гор Мореи. Светоносные лучи Гелиоса бликами играли на зеркальной поверхнос­ти морских вод и насквозь пронизывали редкие хлопья перистых облаков. Словно стаи белоснежных лебедей, летящих в теплые края, протянулись полосами с севера на юг в бирюзе небес посланцы Нефелы5, купаясь в безграничных просторах воздушного океана. А под ними в объятиях яркого света и приятного тепла, свежего и прозрачного воздуха омывались, рыскали, белокрылыми чайками сколь­зили по винным и пенным водам Ионического моря искусные творения рук человеческих.

Возглавляли их могучие многопушечные фрегаты6 и неповоротли­вые, но испытанные в океанских просторах, тяжелые, хорошо вооружен­ные флейты6 и галионы6, которые, как зубастая барракуда7 грозно ощетинивались многочисленными орудийными стволами. За ними разрезали водную гладь длинные, ходкие, отдаленно напоминающие знаменитые триремы героев Саламина8 и Эгоспотамоса9, галеасы10. Низкобортные, быстроходные галеры11 - потомки римских бирем12 - грозное оружие прибрежных вод, оставляли пенный след за собой. А вокруг главной ударной силы флота роились легкие вспомогательные суда: брандеры, тартаны, фелуки и многие другие. Реяли сотни вымпелов и флагов. Средиземноморские силы Франции на море представляли собой внушительное зрелище.

Длинный вымпел, что змеей извивался на грот-мачте семиде­сятипушечной «Терезии», сообщал любопытным имя и звание того, кому найхристианнейший король13  вверил свою морскую славу, честь и жизни тысяч поданных. Генерал-адмирал флота, отважный и знаменитый своими воинскими подвигами, принц крови, герцог де Бофор стоял во главе похода.

Франсуа Вандом герцог де Бофор, младший сын Цезаря де Бурбона герцога де Вандома, родившегося от пылкой любви короля Генриха Четвертого и Габриэлы д’Эсте, прожил бур­ную и неспокойную жизнь. Еще мальчиком он был удален вместе с отцом и братом в изгнание всесильным Ришельё, расплачиваясь за слишком опрометчивое решение герцога Вандома поддержать ин­тригу Гастона Анжуйского против могущественного первого министра14. После смерти последнего, в связи с общей амнистией объявленной больным Людовиком Тринадцатым знатным опальным вельможам, герцог де Бофор был возвращен ко двору и, имея двадцать шесть лет от роду, удостоился величайшей чести из рук королевы: стал воспитателем дофина (будущего короля Людовика Четырнадцато­го, отплатившего впоследствии герцогу черной неблагодарностью, что впрочем было в духе царствования этого прославленного монар­ха) и его младшего брата - герцога Анжуйского. Оказавшись на вершине власти и славы, герцог де Бофор, с присущими ему прямотой и напористостью, смело бросается в омут политических хитросплетений и интриг, что завязались при французском дворе в ожидании пред­стоящей смерти больного короля и воцарения в качестве регентши королевы Анны Австрийской, которую столько лет утеснял и оскор­блял своими действиями покойный кардинал и которая, наконец, готовилась стать полновластной властительницей своей личной жизни, двора и королевства.

Отважный на людях и осторожный среди своих, неправдивый, веч­но хитрящий со всеми с кем имел дело, и в то же время грубый и неотесанный, честолюбивый и разнузданный, хвастливый и высокомер­ный, герцог оказался плохо приспособленным к тонкой, насквозь про­питанной лицемерием и неожиданностями, жизни придворного интригана и быстро растерял все свое влияние, полученное им на первых по­рах благодаря расположению к нему королевы Анны.

Смерть Людовика Тринадцатого, как и ожидали наиболее дальновидные люди, расколола двор на два враждующих лагеря: партию Мазарини, что стал главою Совета и сменил на посту первого министра грозного Армана дю Плесси де Ришельё, и партию знатных вельмож, так называемых «высокомерных», которых возглавляли герцог де Бофор и, вернувшаяся из-за границы сумасбродная интриганка, герцогиня де Шеврез. Королева же на первых порах не отдавала предпочтения ни той, ни другой партии, выжидая, как повернутся события и чью сторону будет выгоднее принять. Но так продолжалось недолго. В конце - концов, безрассудство герцога де Бофора и его любовницы госпожи де Монбазон предоставили хитрому итальянцу удобный случай отправить де Бофора в Венсенский за­мок, а его партию рассеять.

Пять с лишним лет, проведенные герцогом в тюрьме, нисколько не образумили сына де Вандома, и не изменили его неукротимую натуру, но сделали из него убежденного врага Мазарини. И когда в последний день мая 1648 года де Бофору удалось бежать, он, нисколько не сомневаясь, примкнул к Парламенту и восставшим парижанам, которые души не чаяли во внуке Генриха Четвертого.

В бурные годы Фронды герцог де Бофор не раз воевал со своим королем (а точнее с Мазарини и Анной Австрийской), мирился с ним, вновь воевал, пока, в конце концов, после поражения Фронды в 1652 году не отправился в свои поместья на долгие годы изгна­ния.

Невыносимая скука провинциальной жизни и приближающаяся старость заставили герцога пересмотреть свои прежние привычки и политические взгляды. Де Бофор начинает искать расположения, ещё недавно презираемого им, врага и, в конце концов, проявляя мудрое смирение и покорность, сумел расположить к себе Мазарини. А в 1658 году, воспользовавшись женитьбой своего брата герцога де Меркёра на племяннице кардинала, добился разрешения короля и первого министра (вернее было бы сказать первого министра и короля) вернуться ко двору. Но здесь он никогда больше не зани­мал того блестящего положения, какое имел в бурные годы после смерти Красного герцога15. Хотя де Бофор по-прежнему остается любимцем парижан, влияние его при дворе невелико, а со смертью Мазарини и приходом к власти Людовика Четырнадцатого оно начи­нает катастрофически уменьшаться и заканчивается в итоге почет­ной ссылкой. Ибо властный и надменный король, не терпевший ничьей славы кроме своей собственной, не мог простить де Бофору любви к нему простого народа и участия в Фронде, которая едва не стоила Людовику Четырнадцатому престола. Поэтому король назначает герцо­га де Бофора великим адмиралом Франции и отправляет в опасную экспедицию против берберийцев Туниса. Тем самым, он надолго удаляет ненавистного ему родственника из Парижа. Но де Босфор опрокинул расчеты короля. И хотя поход на Джиджелли в целом закончился неудачей, герцог вернулся из него в блеске воинской славы, что ещё больше увеличило любовь французов к внуку Генри­ха Четвертого. Однако и на этот раз де Бофору не пришлось прив­лекать к себе всеобщее внимание, ибо подозрительный, хитрый и самовлюбленный король быстро нашел ему новое назначение.

В начале 1666 года к Людовику Четырнадцатому обратились правители Венецианского государства с просьбой о помощи против наступающих на владения Морской республики неверных. В частности, они просили короля Франции оказать им помощь силой оружия под Кандией, вене­цианской крепостью на Крите, которую вот уже много лет сильно теснили турки, непрерывно осаждая и приступая к её стенам. Прось­бу венецианцев поддержал папа Римский, и Людовик Четырнадцатый, мечтавший укрепить влияние Франции в Средиземноморских государствах, охотно откликнулся на зов Республики святого Марка и его святейшества. Он велел снарядить флот и армию, а командовать экспе­диционными войсками поставил прославленного военачальника, доб­лестного принца (ну и досаждавшего королю - это между нами) гер­цога де Бофора.

И вот теперь, овеянный славой боев с берберийцами Джиджелли и Туниса, герцог вел французскую армию и флот к новым победам над неверными, прославлять французское оружие в общеевропейском деле отражения наступления османского воинства па христианский мир. Стоя на квартердеке16 флагманского корабля эскадры, де Бофор вместе с вице-адмиралом графом Жаком д'Эстре слушал возмущен­ную речь посланника святейшего Климента Девятого, кардинала Ионы Монтичелли. Высокий и все ещё стройный, несмотря на свои семьдесят с лишним лет, с энергичным, хотя  и несколько костлявым лицом, папский  легат едва не плевался, давая характеристику вене­цианскому гарнизону Кандии.

- ...Офицеры погрязли в разврате и пьянстве, берут взятки, требуют от подчиненных подарки и денежные подношения; и не уди­вительно, что солдаты не отстают от командиров: пьянствуют, играют в азартные игры, развратничают, а при случае гра­бят жителей города, которых должны защищать. Понавезли непотреб­ных девок, дисциплины никакой, делами почти никто не занимается и не интересуется, да и какие могут быть дела, когда каждый занят лишь своим обогащением. Сброд, а не армия. Да, что говорить о солдатах, если сам командующий венецианскими отрядами большую часть времени проводит не на позициях, а в обществе публичных женщин. Если он скупает в Италии и Испании девушек, привозит их в Кандию и  с торгов продает своим подчиненным. Тьфу! Офицеры завели себе гаремы и творят такое, что даже в венецианском сенате сделали запрос: стоит ли бороться с турками, если офицеры Республики ведут себя хуже сарацин? Весь офицерский корпус прожжен коррупцией, гниет на корню. Я удивляюсь, как до сих пор никто ещё не продал Кандию туркам. Стыд и позор! Срам на весь христианский мир! И это армия, сражающаяся под священным знаменем Христа, армия на которую возложена высо­кая миссия борьбы с наступлением ислама. Уверен, что господь не простит подобного непотребства и в наказание за наши грехи лишит нас Кандии. - возмущенно всплеснул руками кардинал и уже тише обратился к герцогу де Бофору. - Его святейшество возла­гает большие надежды на вас и ваших воинов. Климент Девятый на­деется, что высокий воинский дух, присущий вашей нации и искус­ство столь знатного и опытного полководца, как ваша светлость (вежливым поклон герцогу де Бофору) принесет христианскому войску победу под Кандией и смоет позор, нанесенный высокому имени Христа неподобающим поведением Франческо Моросини и его головорезов.

Легким наклоном головы герцог поблагодарил Иону Монтичелли за комплимент, а сам подумал:

- Это просто счастье, что строгий посланец Рима не знает, о чем мечтают наши молодые офицеры.

А на баке17, где собрался цвет французской молодежи разговор шел как раз о том, что приводило в такую ярость и благоговейный ужас святого отца: о Кандии и её женщинах.

- Говорят, гречанки очень любят чувственные наслаждения, - разглагольствовал на излюбленную тему граф де Ла-Фельяд, повеса из придворных щеголей, пустившийся на поиски острых ощущений в противовес несколько поднадоевшей жизни двора, - и очень искус­ны в любовных играх.

- Не знаю, как там насчет искусности, а вот что они все том­ные, горячие и страстные, за это я головой ручаюсь, - перебил де Ла-Фельяда граф де Сен-Поль, младший сын герцога де Лонгвиля.

- Дешево цените свою голову, граф, - насмешливо заявил барон де Жуанвиль, белокурый молодой человек невысокого роста, с несколько простоватыми манерами, хладнокровный и бесстрашный солдат и дуэлянт, что снискало ему немалую славу среди воинственной молодежи. - Могу сообщить, что и среды гречанок попадаются мраморные статуи. Мне, когда я был в Пизе, по случаю досталась красавица вашей хваленой нации. Сколько я с ней намучился: каменно­го болвана оживить было бы легче.

- Что гречанки! - с живостью отозвался граф де Виллемур, тоже щеголь не из последних. - В Кандии женщин - пятеро на одно­го. Офицеры гарнизона играют на любовниц в карты, дарят их, про­дают на ночь или просто меняются. И среди женщин, не считая страст­ных гречанок, множество прехорошеньких итальянок с присущим им темпераментом и живым воображением, имеется некоторое количество жарких испанок, меланхоличных немок и даже встречаются премиленькие венгерки.

- О!

- Ах! - восторгались офицеры.

- Заверяю, господа, скучать в Кандии нам не придется.

- Ваша слова, Виллемур, как целебная мазь на рану! - восклик­нул кавалер де Сенвиль, на которого вынужденное, на корабле, воздержание действовало угнетающе.

- Дай-то бог, что б оно так и было. - пожелал де Трем.

- Все верно, господа, можете не сомневаться, - поддержал де Виллемура граф де Ла-Фельяд, также побывавший в Кандии с отря­дом во время прошлогоднего рейда18.

- Посмотрите, какое постное лицо у этого святоши, - предло­жил переменить тему господин Дено, - того, что беседует с  его светлостью.

- Это Иона Монтичелли, легат папа Климента, личность благон­равная и преглупая, - откликнулся на предложение Дено де Сенвиль. - Можете мне поверить, господа, он своим ханжеством попортит нам немало крови.

- Пустяки! - отмахнулся де Ла-Фельяд, а де Жуанвиль добавил:

- Что нам итальянские священники, если мы своих веселых фран­цузских аббатов в грош не ставим.

- Приеду в Кандию. - мечтал вслух шевалье д'Орей, офицер из свиты де Бофора, франт каких мало. - Заведу себе гарем по сарацин­скому обычаю и соберу в него женщин всех национальностей, какие только имеются в городе.

- Надеюсь, вы не забудете своих друзей!? - рассмеялся де Ла-Фельяд.

- Разумеется, шевалье не допустит, чтобы его друзья стра­дали от холода, когда он будет греться в объятиях стольких женщин. - ответил вместо д'Орея кавалер де Сенвиль под гром­кий хохот приятелей.

- Господа! - вдруг прервал беседу де Жуанвиль. - Турец­кий корабль!

- Как?

- Где?..

А на мостике герцог де Бофор долго крутил подзорную трубу, наводя её на неизвестное судно, а, взглянув, обратился к вице-адмиралу эскадры, любимцу Кольбера, графу д’Эстре.

- Турецкий корабль, граф.

- Неверные не должны уйти от божественной длани! - по­дал свой голос и Монтичелли.

- Не волнуйтесь, господа, я уже распорядился захватить его. - успокоил их д’Эстре, который по званию и положению был третьим в эскадре, после де Бофора и графа де Вивонна, а по знаниям и опыту первым, так как герцог слабо разбирался в морском деле, а де Вивонн попал на должность по протекции сестры19.  - А вот и Дюкен.

Его высочество, Монтичелли и любопытные офицеры подняли подзорные трубы. Им хорошо было видно, как к турецкому дахау ходко шел галеас с крестом на вымпеле20. Его носовые пушки изрыгнули пламя, и, через несколько секунд, до адмиральского судна донесся их грохот.

 

СВОБОДА  ИДИ ПЛЕН?

Ясным, чистым, словно взгляд невинности, утром тревожный крик марсового выплеснул экипаж "Искандерая" наверх, на палубу. Выбежав вместе со всеми, Лейла-Лике не поверила своим глазам. Гордо разрезая сапфирные, залитые ослепительным солнцем, воды Ионического моря, наперерез их судну, шли стройные, изящные, легкие на ходу галеасы с высокими наполненными ветром парусами. Алые, с золотыми крестами, стяги трепетали на их мачтах. Вдали у горизонта виднелись многочисленные корабли.

- Флот папы! - догадалась Лейла-Лике и от радости едва не разрыдалась.

Моряки "Искандерая" встревожено загалдели, замахали рука­ми и, ругаясь, стали быстро разбегаться, намереваясь поставить все паруса и сбежать.

У носа передового галеаса возникло облачко, и черное ядро с грохотом орудийного выстрела тяжело плюхнулось в воду у бор­та "Искандерая", разом отрезвив турецкую команду от неразумных решений.

Англичанка опустилась на колени и со слезами на глазах стала благодарить господа за дарованное ей спасение, которого она ждала столько лет. Мусульмане мрачно косились на кяфирку, осмелившуюся так открыто призывать своего бога, но среди них не нашлось храбреца, который осмелился бы обрушить на дерзкую удар мести, в виду приближающихся кораблей христиан.

А галеасы все ближе. Уже невооруженным глазом можно раз­личить лица французских моряков, с любопытством глазеющих на вражеское судно. С переднего галеаса, на котором реял генерал-лейтенантский вымпел, последовала команда "Спустить па­руса". Турки послушно исполнили приказ, надеясь покорностью спасти себе жизнь.

Лейла-Лике с радостью взглянула на христиан и с криком:

- Мы спасены! - вбежала в каюту, в углу которой плакала Зурейма.

- Европейские военные корабли захватывают наше судно и скоро, скоро... - Лейла-Лике радостно обняла подругу. Но та ещё пуще залилась слезами.

- Ты чего? - удивилась Лейла-Лике.

- Для тебя-то они свои, а для меня... - Зурейма всхлипнула.

- Не плачь. Даст бог, спасешься. Главное, молчи кто ты. Иначе за тебя и твоих детей потребуют огромный выкуп. Я представлю тебя, как дочь покойного капитана и, думаю, все тогда закончится благо­получно.

Удар в борт, треск ломающегося дерева, и быстрая, столько лет не слышанная, французская речь возвестили англичанке, что на судно высадились моряки Сен-Дени21.

- Не бойся, все уладится! - поцеловала подругу Лейла-Лике и в приподнятом настроении выбежала на палубу. Десятка три вооруженных саблями и пистолетами французских моряков вязали турок (их ждали весла французских галер), а на шканцах22 «Искандерая»  уже прогуливался, напевая, молоденький офи­цер. Тонкие кружева, камзол хорошей ткани, добротные сапоги, ма­ленький, изящно оправленный в серебро, пистолет за поясом, ук­рашенная лентами шпага  - офицер мало походил на сурового, простоватого в своем наряде, морского волка. Человек шесть по­бедителей быстро лезли вверх по вантам. Насколько понимала Элизабет судьба "Искандерая" уже решилась: корабль должен был войти в состав христианского флота.

Красавица в восторге осмотрелась. Её заметили. Двое бли­жайших моряков устремились к ней с кровожадными криками и за­гребущими руками, офицер восхищенно расправил молодецкие усики.

- Я английская дворянка! - встретила матросов Лейла-Лике на отличном французском языке. Ей хотелось предотвратить гру­бость.

Моряки опустили руки. На их грубых, обветренных лицах чи­талась досада. А Лейла-Лике надменно прошла между ними к спе­шившему навстречу офицеру.

- С кем имею честь? - ошеломила и его вопросом красавица.

Офицер намеревался воспользоваться моментом захвата добычи и насладиться прелестями пленницы, прежде чем передать будущую рабыню начальству. За последствия самодеятельности он не боялся. Во-первых, имел высокопоставленную родню: если что замнет скандальчик; во-вторых, кому в христианском мире сможет пожаловаться на его поведение пленница-мусульманка? Кто её будет слушать? А раз начальству невдомек, можно и побесчинствовать часок. Он так рассчитывал на это, особенно когда узрел кра­соту полонянки, так предвкушал предстоящее удовольствие. И вдруг приличная французская речь. Выходит европейка со всеми вытекающими последствиями. Удар грома и тот меньше бы смутил. Растерявшийся офицер пролепетал:

- Кавалер Шамильи, лейтенант флота.

- Благодарю за спасение, лейтенант. - Лейла-Лике протянула юноше свою прелестную руку. - Я английская дворянка Элизабет Горн, пленница алжирских пашей.

- О! - лейтенант, скрывая досаду почтительностью, поцеловал руку красавицы и предложил ей перейти на галеас, чей высокий борт возвышался недалеко от "Искандерая".

Воспользоваться приглашением Элизабет не успела, так как из каюты моряки выволокли перепуганную Зурейму и её двух сыновей.

- Ещё одна, господин лейтенант! На этот раз чистейшая тур­чанка. И прехорошенькая! - радостно доложил один из конвоиров.

- И двое турецких щенков! - добавил другой. Шамильи вскинул голову, словно застоявшийся жеребец: хоть здесь отыграюсь, и, не смущаясь присутствия англичанки, распо­рядился:

- Щенков за борт, даму - в каюту!

- Как вы можете!? - возмутилась Элизабет. - Зурейма моя подруга, а её сыновья ещё совсем дети!

- Сударыня, - с изысканной наглостью произнес лейтенант Шамильи, - благодарите господа, что вы спасены, а как поступать с берберийками мы и сами знаем.

Плачущих мальчиков понесли к борту, а ничего не понявшую из разговора Зурейму толкнули к каюте, туда, откуда вытащили.

Элизабет почувствовала, что ее захлестывает ненависть.

- Остановитесь! - закричала она. - Это внуки и дочь Мустафы, великого адмирала Блестящей Порты. Кто их тронет - тому смерть!

Лейтенант ошалело посмотрел на Элизабет и бросился за подчиненными.

 - Стойте! Назад! Назад, вам говорят!

Моряки изумленно воззрились на своего командира.

- Несите мальчишек в баркас. - Шамильи вытер, источавшим терпкий аромат духов, платком взмокший лоб и упрекнул англичан­ку. - Что же вы раньше не предупредили? Так и до греха недалеко.

Элизабет смерила лейтенанта презрительным взглядом и надменно отвернулась. Лейтенант, словно побитая собачонка, забежал с другой стороны и умильно взглянул на красавицу.

- Пожалуйста, переведите дочери паши, что её просят с деть­ми…

- И слугами! - вставила Элизабет.

-... и слугами проследовать на галеас генерал-лейтенанта.

- Зурейма. - Элизабет подошла к подруге. - Никто не посмеет тебя и мальчиков больше тронуть. Я назвала им твое имя. И поверь, как только представится возможность, я помогу тебе бежать.

Жена Селима всхлипнула. Элизабет нежно обняла турчанку за плечи и повела к баркасу, подрулившему к борту "Искандерая". За ними шла Фатима и несли мальчиков.

В баркасе, куда Шамильи спустился лично, к женщинам отнеслись с должным почтением.

Взметнулись весла, сверкнули на солнце мокрыми лопастями и дружно погрузились в нежно-прозрачную воду.

- Господин лейтенант, - вперед смотрящий обернулся к Шамильи, который не сводил своих смущенных молящих глаз с надменной и холодной Элизабет, - с галеаса передают приказ: следовать к кораблю его светлости. Его светлость желает лич­но беседовать с пленницами.

Исполняйте приказ! - упавшим голосом велел лейтенант, а в его голове потекли невеселые мысли: скажет или не скажет англичанка начальству о его недостойном поведении.

Баркас ловко обогнул галеас Дюкена и, вспарывая водную гладь, разбрасывая тучи брызг, бодро устремился к флагманскому кораблю.

 

- Я не ошибся, господа. Пленницы, чудо, как хороши! - обернулся к собеседникам герцог де Бофор. Иона Монтичелли в ответ покачал головой, но свои мысли придержал при себе, следуя строгому приказу папы: поддерживать с герцогом только дружеские отношения.

Суровое, обветренное ветрами трех морей и двух океанов, лицо графа д’Эстре осталось бесстрастным.

Граф де Сен-Поль чертыхнулся и стал пробиваться побли­же к мостику.

- Сен-Поль, куда вы? - спросил сына де Лонгвиля граф де Виллемур.

- Хочу уговорить герцога уступить мне более светлую красавицу.

- Счастливец, - завистливо вздохнул кто-то. - Он ещё может просить его светлость о таких подарках. А тут...

- Ваша светлость! - лейтенант Шамильи вытянулся перед герцогом. - На турецком судне захвачены пленники: дочь самого капитан-паши Мустафы с сыновьями, её служанка и ан­глийская дворянка Элизабет Горн.

- Благодарю вас, лейтенант.

Шамильи спустился вниз, но не ушел. Ему хотелось знать: скажет англичанка о его поступке или нет. Место лейтенанта заняли женщины и дети, пугливо жавшиеся к ногам матери.

- Вы позволите мне поговорить с сарацинкой? - обра­тился легат к де Бофору.

- Ради бога, святой отец! Если вы понимаете их тарабар­щину!..

- Я имел честь представлять интересы святого престола в Стамбуле, - пояснил Монтичелли и на довольно сносном тюрк­ском наречии обратился к жене наместника Алжира.

- Кто вы, дитя?

Женщина подняла свое постаревшее от несчастий лицо, с го­речью взглянула на церковника и с трудом разлепила свои уста­лые уста.

- Я Зурейма, жена правителя Алжира паши Селима и дочь бла­городного Мустафы, капитан-паши Блестящей Порты.

- Мальчики?

- Мои сыновья.

- Как случилось, что вы супруга и дочь столь высоких людей оказались одна на захудалом торговом судне, без сопровождаю­щих и должной охраны? - усомнился легат.

- В Алжире произошел переворот. Янычары подняли мятеж, и па­ша Селим погиб, а нам пришлось спасаться бегством, - пояснила за подругу Элизабет.

Монтичелли внимательно посмотрел на англичанку и обратился к герцогу.

- Удивительные новости. В Алжире мятеж. Янычарами убит паша Селим, наместник султана. Считаю, ваша светлость может отпустить дочь Мустафы и её детей в предоставленную им каюту. А о новостях из мира нехристей нам, думаю, расскажет прекрасная дочь Альбиона.

- Да, да, вы правы. Господин д'Эстре, - герцог обратился к вице-адмиралу, - прошу вас позаботиться о пленнице.

- Уже позаботились, ваша светлость. Лейтенант Тавадье проводит сарацинку в отведенную ей каюту.

- Зурейма. - Элизабет взглянула на подругу. - Пройди в пре­доставленную тебе каюту и ничего не бойся. Я найду тебя потом.

- Да, да, дитя, - вмешался Монтичелли. - Ничего не бойтесь. Вы находитесь под покровительством его святейшества папы Климен­та Девятого и его светлости герцога де Бофора. Мы плывем в Кандию. Оттуда вы сможете вернуться к своему отцу.

- Благодарю вас, - едва слышно прошептала Зурейма и позво­лила себя увести.

Элизабет осталась одна перед высшими офицерами экспедиционной армии и флота.

- Господин герцог, - обратилась она к де Бофору, - я прошу вашей защиты и покровительства.

- О, конечно, конечно, - герцог был польщен.

- На моих кораблях вы находитесь под защитой офицеров и моряков королевского флота Франции! - вмешался в разговор граф д’Эстре, уязвленный тем, что прекрасная англичанка обратилась с просьбой не к нему.

- Доблесть и мужество ваших моряков общеизвестны, адмирал, - слегка поклонилась графу Элизабет. - Но я предпочи­таю держаться от них подальше.

- Не понял? - нахмурился д'Эстре.

- Вы нас удивляете, - покачал головой и герцог. - Разве не наши моряки освободили вас из позорного мусульманского плена?

- И при этом чуть не утопили сыновей Зуреймы, а её саму едва не обесчестили. А лейтенант Шамильи, - тут Элизабет поис­кала глазами молодого наглеца, но не нашла, так как он поспешил скрыть­ся, проклиная ту минуту когда "Искандерай" попал в сектор об­зора марсовых эскадры, - и меня бы обесчестил, если б рядом не находился галеас с высшими офицерами. Во всяком случае, же­лания и происки к этому у него были.

- Позор! - громко сказал Монтичелли.

Герцог с досадой посмотрел на д’Эстре, а тот гневно расправил усы и бросил стоящему за его спиной старшему офицеру.

- Шатонеф, разберитесь и накажите виновных.

- Слушаюсь, сир!

Герцог покачал головой.

- Неприятная история. Отныне, тот, кто посмеет посягнуть на вашу жизнь и честь, или жизнь и честь дочери капитан-паши будет иметь дело со мной лично! - и де Бофор грозным взором окинул компанию знатных молодых повес, столпившихся у квартерде­ка в надежде попасть под благосклонный взор освобожденный красавицы.

- Откуда вы так хорошо знаете французский язык? - обра­тился к англичанке граф д'Эстре.

- Меня обучила гувернантка, она была из Франции. От неё и матери испанки я подучила католическое воспитание. К тому же я знавала многих французских дворян.

- Кого же? - заинтересовался сам де Бофор.

- Губернатора Тортуги господина д’Ожерона, губернатора Гва­делупы господина Русселана, генерал-лейтенанта барона де Пойнти, дворян из Прованса: графа Сантину, шевалье Ренальда д’Эгль де Монтаня, барона Анри де Шато.

- Я знаком с бароном де Пойнти и графом Сантиной. Очень достойные господа, - объявил д’Эстре.

- Вы, верно, устали? - легат тепло улыбнулся красавице и об­ратился к адмиралу. - Не найдется ли у вас каюты для верной до­чери церкви, избежавшей ужасов басурманского рабства?

- Я могу уступить свою! - с готовностью предложил д'Эстре.

- Благодарю, я лучше поселюсь с Зуреймой. Мы не один день знаем друг друга. - поясняла Элизабет изумленным мужчинам.

- Так и поступим. - решил Монтичелли, которому очень не понравилась необыкновенная любезность обычно сурового вице-адми­рала.

Герцог де Бофор вдруг обиженно и шумно засопел, недовольно поглядывая на окружающих.

"Что это за безобразие? Распоряжаются в его присутствии словно в своем доме. Командующий он или не командующий!?"

- Надеюсь, ваша светлость не станет возражать, если сеньорина Горн немного отдохнет? - обратился к герцогу Монтичелли.

- О чем разговор, - заулыбался де Бофор и галантно покло­нился красавице.

- Надеюсь видеть вас за обедом.

- Обязательно, ваша светлость.

- Я пришлю за вами. Граф, - де Бофор обратился к де Сен-Полю, который не зря крутился у мостика, - проводите нашу гостью.

- С большим удовольствием! - с готовностью ответил тот и предложил даме руку. - Вы позволите?

Мило улыбнувшись молодому человеку, Элизабет подала руку и под завистливые взгляды прочей молодежи пара проследовала к каюте, где разместили Зурейму и её сыновей.

- Везет же Сен-Полю! - вздохнул граф де Ла-Фельяд, прово­жая взглядом стройную фигуру его спутницы.

- Ерунда! Бьюсь об заклад, что англичанка его отошьет! - с сомнением покачал головой де Сенвиль. - Сен-Поль для неё слишком мелкая птица. Девчонка метит много выше.

- Боюсь она быстро наскучит герцогу, - возразил де Шато-Тьерри. - И тогда её подберет Сен-Поль.

- Она рассчитывает не на герцога, - усмехнулся де Сенвиль. - Посмотрите, господа, его светлость тоже споткнется на ней.

- Неужели ей нужен граф д'Эстре?

- О, нет. Она метит в Монтичелли. Кардинал стар, глуп и сказочно богат. Пара как раз для неё.

- Черт побери,  Сенвиль, пожалуй, вы правы! - вскричал граф де Ла-Фельяд. - А я то не мог понять, зачем она подчеркнула свое ве­роисповедание и упомянула о матери испанке!..

 

- Я счастлив, что иду рядом с вами, - прошептал де Сен-Поль многозначительным тоном.

- Ах, граф, - лукаво усмехнулась Элизабет, - у вас чудная жизнь. Вы постоянно счастливы.

- Не понял? - растерялся де Сен-Поль.

- О, граф, мужчина должен быть догадливей. Представляете как прекрасно, если мужчине достаточно для счастья находится рядом с красивой женщиной. А вы вращаетесь при дворе, где так много красивых женщин. О, вы счастливейший из смертных, граф. Только не уверяйте меня, что другим красавицам вы говорите другие слова.

- Хм, - гримаска досады на миг посетила лицо де Сен-Поля. - Я восхищен вами. Встретить умную и красивую женщину - редкость, Вы не просто прелестница, вы ...богиня!

- Не противоречьте сами себе, граф. Расхваливая мой ум, не говори­те комплименты для детей.

- Черт побери, простите сударыня, я восхищен.

- О, граф, оставим пустяки. Лучше ответьте. Вам известны граф Сантина и шевалье д'Эгль де Монтань? В прошлом они служили при французском дворе.

- Шевалье Ренальд д'Эгль? - на миг у де Сен-Поля вы­плеснула ненависть.

- Вы его знаете, но он вам не нравится. - Элизабет холодно посмотрела на спутника.

- Он мой враг. Он и его дружок де Сент-Ивен лишили меня лучшей из любовниц, а шевалье к тому же и тяжело ранил меня!

- А что с ним теперь?

- Не знаю!

- Я вижу, вам неприятен этот разговор. Извините меня, - не­сколько прохладнее сказала Элизабет.

- О, богиня красоты. Я ваш раб навеки, - любезность сменила у графа ярость и злобу. - Ах, как печально, мы у двери вашей каю­ты, а так много хочется вам сказать.

- В другой раз, граф. Сейчас я хочу отдохнуть. - Элизабет постучала в дверь, которую тут же открыла Фатима.

- Конечно, конечно, богиня, отдыхайте! - де Сен-Поль поцеловал дамскую руку. - Я могу рассчитывать на вашу благосклонность?

- Не знаю! - неопределенно ответила англичанка и скрылась за дверью. Из груди графа исторгся тяжкий вздох.

 

ПРИГЛАШЕНИЕ.

В каюте, где уже расположились Зурейма, Фатима, дети, и которая носила следы поспешного переселения офицеров из сви­ты герцога, Элизабет устало присела на голый, не покрытый ничем мягким, как это принято у восточных народов, табурет и счастливо улыбнулась.

Да, она устала, её тело требовало отдыха, но душа, душа не позволяла: слишком большое возбуждение, огромная, всепожирающая радость наполняли англичанку, рвались наружу.  Только присут­ствие удрученной подруги, ведь то, что для Элизабет было сча­стьем, для Зуреймы было большое несчастье, сдерживало англичан­ку от бурных проявлений восторга.

Она свободна! Свободна! Что может сравниться со сладостью этих слов, с тем счастьем, с тем наслаждением, что несет в себе их смысл. Она свободна, она среди своих! Ведь Франция и Англия соседи, а по отношению к женщинам даже больше - родные сестры. Как в манерной и чопорной Англии ценили грациозную живость, очаровательную непосредственность и любвеобильность францу­женок, так и в галантной, ветреной Франции с большим уважением относились к нежной томности и нарочитой медлительности, под которыми скрывались пылкие души и могучие страсти прекрасных дочерей туманного Альбиона.

Да, она среди своих, хотя изъясняются они не на родном британском наречии. Она свободна! О боже, неужели это правда? Кто может понять, что такое свобода лучше тех несчастных, кото­рые долгие годы были узниками и претерпели множество лишений. Неужели навсегда остались восточные скотоподобные варвары со своей царственной, невиданной роскошью и презрительным отноше­нием к женщине. Даже не верится, что остались в прошлом противные лица черных скопцов, гаремные свары невольниц, ужас­ные своим назначением рынки рабов. Ей не надо больше закрывать лицо, прятать свою красоту, унижаться перед господином. Она сво­бодна! О, господи, как я тебя благодарю!

И пусть она плывет не в родную Англию, а от неё. Пусть она удаляется от своей Родины, но она находится с христианами и держит путь в европейский город. В город, где правит ве­ликая католическая мораль, а не безжалостные, не имеющие ни капли человеческого сострадания, работорговцы и рабовла­дельцы, поклонники Аллаха и пророка Мухаммеда. Она плывет в Кандию, чтобы в последний раз услышать грохот орудий, увидеть кровожадный лик войны и после победы французов (Эли­забет даже не сомневалась в последнем) вернуться в род­ную, дорогую и милую сердцу Англию. А как приятно будет услы­шать на родном языке свое имя, свое, а не чужое, как пески афри­канской пустыни, как жало скорпиона, имя Лейлы. О, Англия! Страна, где её ждет свобода и счастливая жизнь (Элизабет искренне ве­рила в это), страна, где она забудет ужасы рабства и страх - это липкое чудовище, что обволакивает, словно туман человека, терзает и мучает его, лишая твердости и сил, лишая самого необ­ходимого и лучшего, что может иметь человек – спокойной, уверен­ной жизни. О, Англия, страна юности и беспечного детства. Она вернется туда. И вернется скоро. Там она разыщет брата. Может, и ему улыбнулось счастье, и он уже дома, а не в далекой неведомой Индии. Там она найдет себе мужа. Мужа? (Сердце Элизабет вдруг болезненно сжалось). Ренальд, милый Ренальд, где ты, как живешь, счастлив ли? А если счастлив, то с кем? Но прочь мрачные мысли, прочь! Пройдет месяц, от силы два и она все узнает. Главное, что она свободна, что она может жить и действовать так, как хочется ей, а не надменному господину в чалме или феске. О, счастье! О, сво­бода!

Элизабет так светилась радостью, что даже мрачный и не­счастный вид Зуреймы, удрученной обрушившимися на неё несчастия­ми, не мог испортить англичанке настроения.

Она свободна!

Элизабет встала и подсела к печальной Зурейме, что с тос­кой во взоре полулежала на жесткой, застланной на европейский манер лишь простыней и одеялом кушетке.

- Милая! - англичанка обняла и нежно поцеловала подругу. - Не горюй. Тебе недолго придется жить среди нас, чужих, в неволе. Приедем в Кандию и я, обещаю тебе, упрошу его светлость герцога или его Монтичелли связаться с турецкой стороной и договориться о твоем освобождении.

Зурейма вздрогнула.

- Мой отец в Истамбуле.

- Ну и что! Командующий напишет ему, а то, глядишь, и сам вы­купит тебя. Ты же знаешь, как уважают и боятся твоего отца турки.

- Благослови Аллах! - прошептала Зурейма и неожиданно спро­сила:

- А мне ничего не ...грозит? Столько мужчин.

- Ну, что ты! Среди христиан отношение к женщине совсем иное, чем среди твоих единоверцев, - а на память вдруг, совсем некстати, пришло лицо Шамильи, но Элизабет поспешила отогнать от себя неприятное видение. - Не волнуйся и ничего не бойся. Ты находишься под покровительством столь высоких людей, что никто не посмеет коснуться тебя и пальцем.

В дверь постучали.

- Войдите! - звонко крикнула Элизабет, у которой даже го­лос стал красивее с тех пор, как она поднялась на борт француз­ского корабля. Зурейма поспешно закрыла лицо, а Фатима повернулась спиной к двери, чтобы не видеть гяуров, отрицающих в своей ереси великого Аллаха, и которых она презирала столь же сильно, как и ее турецкие господа.

В каюту, благоухая духами, вступил приодетый, в искусно за­витом парике, граф де Сен-Поль. Почтительно поклонился дамам и обратился к Элизабет.

- Сударыня, его светлость приглашает вас к обеду, и шлет вам, богине красоты и очарования, скромный наряд. Оливен! - граф обернулся, отступая в сторону от двери. Невысокий, приятной наруж­ности, крепыш, с ловкими, отточенными в своей плавности, движения­ми, и красивыми, элегантными манерами, внес и положил на край по­стели юбку и корсаж, сшитые из блестящей гладкой белоснежной пар­чи, верхнее платье тонкого розового бархата с широкими рукавами. Сверху легли - нижняя рубашка из тончайшего батиста и красивый, расшитый жемчугом, пояс, а рядом стали – мягкие, отделанные мехом, атласные туфельки.

Изумленная Элизабет обрадовалась подарку, но в то же время была смущена.

- Такие дары бедной дворянке!? 3а что?

- Его светлость просит простить его, - жест де Сен-Поля заставил лакея покинуть каюту, - что обстановка и неожиданность появления столь прекрасной гостьи, - граф так выразительно посмотрел на собеседницу, что та невольно покраснела, - не поз­воляют ему принести к вашим чудным ножкам более достойные вас вещи.

- О, граф! - Элизабет взяла себя в руки. - Его светлость и без того слишком добр ко мне, и я совсем не заслуживаю столь большого внимания с его стороны и, тем более, подобных дорогих подарков.

- Его светлость надеется, - граф поклонился, - и я тоже, - ещё более изящным поклон, - видеть вас за обедом.

- Я обязательно приду. Только вот переоденусь, - быстро и взволновано, может быть чуть больше, чем следовало бы выказывать свои чувства, проговорила Элизабет.

- Я буду ждать вас у каюты! - поклонился де Сен-Поль, пы­таясь поймать взгляд  прекрасной англичанки и прочитать в нем каковы его шансы на успех. Но Элизабет уже отвернулась, и раз­досадованный граф покинул каюту.

Женщины остались одни. Красавица несколько секунд рассма­тривала подаренные наряды, а затем принялась раздеваться.

- Фатима! - обратилась она к рабыне, оставшись нагой. - По­моги мне одеться!..

- О, как приятно облачиться в одежду своего народа, почувствовать на себе европейский костюм, после стольких лет гарем­ного плена и мусульманских нарядов.

- Как он мне идет? - Элизабет не могла налюбоваться на себя в подаренных нарядах в большое зеркало, что осталось в каюте после ветреных французских офицеров.

- Как она красива, как хороша! А как же она причешется, чтобы не показаться смешной? 3а столько лет пребывания в чужих стра­нах она безнадежно отстала от моды. А потому она сделает проще. Причешется и скромно уложит волосы подобно жительницам древней  Англии, так как ещё до сих пор носят в деревнях её род­ного Уэссекса...

Элизабет слегка волновалась. Пройдет каких-то несколько ми­нут и она, впервые за много лет, вновь окажется в обществе, в свет­ском обществе. Как-то сумеет она повести себя в нем, не опозорит­ся ли: все-таки гаремное затворничество не прошло для неё бесследно.

А в дверь опять постучали.

- Сейчас, граф, сейчас, я уже готова! - крикнула Элизабет, думая, что это де Сен-Поль напоминает ей, что они опаздывают к обеду. Но стук повторился.

- Войдите! - разрешила англичанка, раздумывая чтобы ей надеть на шею: у Зуреймы сохранились кое-какие украшения, которые она с готовностью предложила подруге.

В каюту вступил незнакомый монах, низенький, лысоватый, с округлыми формами тела, напоминавшего винный бочонок, и ласковым, добрым, несколько усталым от трудов во славу господа, лицом. Слег­ка поклонившись удивленной Элизабет, он заговорил низким мело­дичным голосом на смешанном франко-итальянском языке.

- Сударыня, его преосвященство просит вас быть почетной гостьей на обеде в адмиральской каюте...

- Благодарю вас и его преосвященство, я уже получила пригла­шение от его светлости, - улыбнулась Элизабет.

- ...и просит принять от него этот небольшой подарок. - Мо­нах протянул красавице узкий кожаный футляр дюймов восемь длиной.

С изумлением, недоумением и волнением, если не сказать больше, Элизабет приняла футляр и раскрыла.

- О! - вырвался у неё крик изумления.

Прекрасное, старинной работы, золотое ожерелье сверкало, пе­реливалось алыми каплями рубинов, будто кровь замученных нехри­стями невинных девушек. В центре его, на тоненькой золотой пластин­ке, сделанной в форме листка дуба, красовался большой, редкого цвета голубиной крови восточный камень, выполненный в виде сте­кающей капли. Сколько стоило подобное ожерелье Элизабет и при­близительно не знала, а потому, взглянув на монаха, что с мягкой, полной ласки улыбкой следил за её лицом, отрицательно покачала головой.

- Я не могу принять  такой дорогой подарок. Передайте его преосвященству мою огромную признательность, но при­нять такое сокровище я не смею и не могу! - Элизабет закрыла футляр и протянула его обратно монаху.

- Сударыня, - посланник кардинала спрятал руки за спину, - его преосвященство дарит вам ожерелье от всей души, и надеется, что вы будете хранить его, как величайшую святыню. Это не простое ожерелье: некогда оно принадлежало святой Агнессе, замученной язычниками. И его преосвященство в память о великой мученице веры и в честь вашего чудесного освобождения от сарацинского плена дарит вам её ожерелье и надеется, что оно станет достойным украшением жемчужины Альбиона. Его преосвященство предвидел, что в своей святой скромности вы будете отказываться от дара и велел передать, что если вы не примете его подношения, то вы оби­дите не только его светлость Иону Монтичелли, вы, дерзко отвер­гая святыню, нанесете оскорбление всей римско-католической цер­кви. Сударыня не упорствуйте, не входите в тяжкий грех, отвергая святыню! Примите дар. Наденьте его. И не задерживайте ни меня, ни графа, ни общество, что собралось в каюте адмирала и ждет вас. Элизабет опустила руки и тихо-тихо прошептала:

- Не знаю, как благодарить вас, святой отец, и его преосвященство.

- Вы мудрое создание, дитя мое, - благословил красавицу до­вольный монах. - Господь не оставит вас.

И посланник кардинала вышел походкой удовлетворенного со­бой и своим поведением человека.

Не успели Элизабет и её изумленные спутницы прийти в се­бя, не успели обменяться мнениями, как в дверь снова постучали.

- Да, войдите! - уныло воскликнула англичанка, предчувствуя недоброе.

О дверной косяк звякнула рапира. Твердым, жестким шагом, словно ступая по земле врага, вошел рослый молодой офицер и поклонился красавице.

- Сударыня, - довольно воинственно начал он, положив руку на эфес рапиры. - Вице-адмирал, граф д'Эстре приглашает вас отобе­дать вместе с ним и другими высокородными господами. А в знак своей признательности граф шлет вам этот маленький знак внима­ния.

Офицер протянул небольшую красную коробочку.

У Элизабет упало сердце.

- И этот. - но коробочку взяла, поблагодарила и ...в коро­бочке оказалась чудесная серебряная бонбоньерка, самая пожалуй дешевая безделушка из всех подаренных, но зато самая красивая из них, сделанная по последней парижской моде.

Англичанка осмотрела бонбоньерку, покачала головой и без колебания сказала:

- Я сейчас выйду.

Офицер понял намек. Поклонился. Круто развернулся на каблу­ках и вышел.

Женщины остались одни. Фатима с жадным любопытством подошла поближе, чтобы посмотреть на невиданную ею вещь. Элизабет отдала негритянке бонбоньерку и обернулась к Зурейме. На мгновение гла­за подруг встретились, и турчанка раскрыла свои уста.

- Я боюсь за тебя?

Англичанка закрыла глаза, глубоко вздохнула, прикасаясь ру­кой к груди, и вдруг сказала по-арабски.

- Я тоже!

Но тут же разомкнула веки, а глаза её коварно и хищно блес­нули.

- Ладно! Посмотрим, чья возьмет! Фатима, подай ожерелье и бонбоньерку!

И составив себе наряд из подарков трех самых знатных особ на корабле, Элизабет решительно вышла из каюты.

Навстречу красавице с восхищением повернулись двое мужчин, два храбреца одновременно ступили ей навстречу и протянули ру­ки, чтобы проводить к каюте адмирала, и оба враждебно взглянули друг на друга.

- Лейтенант дю Фор! - голос графа звенел от сдерживаемой ярости. – Мне, кажется, вы нарушаете этикет!

- Граф, - пренебрежительный поклон де Сен-Полю. - Я вы­ступаю от имени вице-адмирала, его сиятельства графа д'Эстре, а потому провожу мадемуазель.

- А я  посланник его светлости герцога де Бофора!

- На "Терезии" командует граф д'Эстре!

- А герцог является руководителем похода. Ему подчиняются армия и флот. К тому же я пришел первым!

- А уйдете вторым!

- Лейтенант дю Фор!

- Граф де Сен-Поль! - руки легли на рукоятки рапир, глаза горели отчаянной решимостью. Виновница ссоры молчала, никому не отдавая предпочтения, понимая, что опасно ссориться, как с вице-ад­миралом, так и с герцогом.

- Вы слишком шумите, господа, - подле молодых людей с мягкой, ласковой улыбкой все примиренчества появился посланник Монтичелли. - Господа, его светлость герцог де Бофор и его сиятельство граф д'Эстре не желают крови и ссор, а потому, господа, вы оба уступите богу, - монах взял красавицу за руку. - Идемте, дочь моя!

Посланцы двух светских особ с изумлением посмотрели на посланца духовного лица и ... расступились, давая проход Элизабет и её кроткому провожатому.

- Черт! - ругнулся тихо лейтенант дю Фор, а де Сен-Поль про­бормотал. - Вот хитрая лиса, как обошел!

Затем, разом, гневно взглянув друг на друга, и, не уступая один другому ни на шаг, молодые люди разом повернулись и плечом к плечу пошли следом за англичанкой и монахом. Они даже в каюту втиснулись вместе, благо ширина двери позволяла.

 

ОБЕД.

Едва Элизабет в платье герцога, ожерелье кардинала и с бонбоньеркой вице-адмирала у пояса появилась в кают-компании, где уже собралось самое изысканное общество из офицеров де Бофора, д'Эстре и свиты Монтичелли, как присутствующие пришли в восторг, причем сидящие встали.

 

- Да, господа, она была великолепна в восточном наряде, но в европейском платье выглядит ещё прекраснее.

- Изумительная женщина!

- Красавица!

- Её бы в жены!

- Вам не хватает рогов, Сенвиль?

- Он думает, что можно уберечь такую красавицу от развле­чений на стороне.

- Сенвиль, времена "поясов девственности" давно миновали, а потому красивая жена, это...

- Большие и ветвистые рога.

- Господа, куда вы?..

 

Вежливым поклоном Элизабет приветствовала собравшихся, а в ответ ей градом посыпались комплименты темпераментных фран­цузов. С десяток молодых людей, в их числе граф де Ла-Фельяд и граф де Виллемур, поспешили к гостье, желая довести её до почет­ного места, которое находилась рядом с герцогом де Бофором и кардиналом Монтичелли.

Две из трех высоких особ, присутствующих в каюте, взглянув на англичанку, недовольно, ревнивым взором посмотрели друг на друга: каждого из них глубоко уязвили подарки соперника. Один кардинал Монтичелли, чей дар по своей ценности превосходил подношения герцога и вице-адмирала вместе взятые, снисходитель­но, с сознанием собственного превосходства улыбнулся, и, подоб­рав мантию, поспешил на помощь Элизабет, которая в растерянности застыла у двери, не зная на чью руку из окружающих молодых людей опереться, чтобы не вызвать этим недовольства остальных.

И, пока герцог и вице-адмирал мерили друг друга неприязнен­ными взглядами, Монтичелли, перед чьим высоким саном расступились самые дерзкие, подошел к гостье и галантно предложил свои кост­лявые, желто-иссохшие пальцы.

- Прошу вас, дочь моя.

Элизабет благодарно кивнула кардиналу за то, что тот вывел её из весьма затруднительного положения, и прошла к столу.

- Проклятие! И тут церковники первые! - недовольно пробур­чал граф де Сен-Поль, с негодованием посмотрел на дю Фора, кото­рый не меньше графа был удивлен медлительностью светских господ, и прошел на свое место, которое помещалось как раз напротив Эли­забет.

Герцог хотел посадить де Сен-Поля, как знатнейшего, рядом с собой, но граф отклонил столь сомнительное с его точки зрения предложение, и, учитывая узость стола, выпросил себе место как раз напротив прекрасной гостьи.

 

- Взгляните на Сен-Поля, господа.

- Знает кот, как надо обхаживать кошечек, потому и мостится поближе.

- Нашли кошечку, - фыркнул де Жуанвиль, - да эта львица растерзает десять Сен-Полей и не поперхнется.

 

Монтичелли же, указав Элизабет на стул между собой и герцогом,  чем глубоко уязвил д'Эстре, но зато выполнил правила этикета, благословил всех собравшихся. Первым сел герцог, его примеру последова­ли остальные. Пажи и лакеи наполнили бокалы, а вице-адмирал вдруг ни с того, ни с чего начал  рассыпаться перед Элизабет в изви­нениях за скудость стола, с чем англичанка никак не могла согла­ситься.

Огромный стол, покрытый расшитой золотом бархатной скатертью, был уставлен отменными напитками и разнообразными блюдами. Бутылки с шампанским, анжуйским и бордосским, кувшины с мальвазией и добрым кипрским, сладковатая малага и отменный херес, огромные блюда с рыбой, свежая поросятина и курятина (в то время как эки­пажи и рядовые армии, да что рядовые - даже младшие офицеры дав­но уже питались одной солониной и сухарями), коробочки с пряностями, просоленные окорока и многое другое украшало стол, радуя взор и возбуждая аппетит у гостей, которые только ждали сигнала - первого тоста, чтобы приняться за истребление всего этого богатства. Элизабет с ласковой улыбкой, говорившей: "О, граф, ну, что за чепуху говорите - стол великолепен!», - выслушала извинения вице-адмирала, легким кивком поблагодарила пажа Монтичелли, кра­сивого мальчика лет четырнадцати, что полный восторга от чести, которой его удостоили, прислуживал красавице за столом, и повернулась к герцогу, который, взяв бокал, готовился сказать речь.

 

- Бедняга д'Эстре, ему будет затруднительно ухаживать через Монтичелли за англичанкой.

- Зато как цветет герцог.

- И, главное, впустую. Уверен, его оставят ни с чем.

- Вы так находите?

- Когда у человека такой большой нос и когда ему за пять­десят...

- Ха-ха-ха, ваша правда, барон...

 

- Господа! - герцог самоуверенно расправил усы. Сама мысль, что рядом сидит ослепительная красавица, которая не сегодня-завтра станет его любовницей - куда же ей ещё деться, беззащит­ной и одинокой - наполняла де Бофора самодовольством и спесью.

- Господа, я предлагаю тост за ту, что единственная среди нас, посланцев Марса, олицетворяет лучшие дни мира. Несравненная и обворожительная, прекраснейшая из очаровательных дочерей Вене­ры...

- Смотри, каким соловьем залился наш косноязыкий!

- Рядом с ней и немой заговорит.

- ... за леди Горн!

- Виват! - всколыхнулся стол.

Элизабет милой улыбкой поблагодарила герцога, едва пригу­била свой бокал, подождала, пока все выпьют, и пажи с лакеями вновь наполнят бодрящей жидкостью посуду господ, а затем встала, призывая всех к молчанию. За столом быстро воцарилась тишина.

- Благодарю вас за внимание, господа. А ещё больше благодарю вас за свое освобождение и прошу: бейте турок, бейте берберийцев, бейте нещадно. Ибо, чем больше вы перебьете этих собак, тем меньше несчастных будет оплакивать свои семьи, свою Родину! За вас, храб­рые защитники христианства!

А из-за стола уже выскочил капитан Арденс.

- Смерть неверным! За победу христианского оружия!

- За победу! - дружно взревели все.

 

- Вы посмотрите, она недовольна гаремом. А ведь ей там было хорошо, - начал де Виллемур.

- Как так? - вскричал де Ла-Фельяд.

- Её изысканно кормили, в меру развлекали, жила в роскоши, не знала холода, голода, борьбы за выживание. Что ещё женщине надо? Рай, а не жизнь.

- По-моему, вы путаете женщин с лошадьми? - не согласился де Жуанвиль.

- Вы хотите сказать, что нет таких женщин, для которых роскошь и сытость главное?

- Есть и немало. Но это же не женщины, а самки. Самки, кото­рым не достает только длинных ослиных ушей, так как ум этого животного у них налицо...

- За победу, господа! За победу! - закричали, срываясь со своих мест де Ла-Фельяд и де Сенвиль.

- За победу - это тост? - поднялся и де Жуанвиль...

 

- Прекрасный тост, дочь моя, - обратился к красавице Монтичелли. Но англичанка не слушала его, обратив свой взор к вице-ад­миралу, который хотел ей что-то сказать.

- Флот Франции в моем лице, леди, заверяет вас! - громко начал д'Эстре. - Не давать покой берберийцам ни на море, ни на суше!

- Благодарю вас! - взволнованно сказала ему Элизабет, на миг вспомнив шейха Мухтатифа.

- Смерть неверным! - снова загремело над столом.

 

- Д’Эстре надеется, что хвастовством можно склонить на свою сторону англичанку.

- Не скажите Жуанвиль. Хвастовство сильное оружие, когда имеешь дело с женщинами.

- С дурами - возможно, а с умными... - барон безнадежно махнул рукой.

 

- А я от лица флота и армии заверяю, - заволновался и гер­цог, - что после победы под Кандией мы погоним мусульман из Туниса и Алжира, освободим всех пленников, а туземцев превратим в своих вассалов, как это было при норманнских и анжуйских правите­лях Сицилии.

- Спасибо, вам, ваша светлость, – казалось, англичанка была тронута.

- Господа! - поднялся де Сенвиль. - Я поднимаю бокал за храбрецов, что бьются под Кандией! 3а христианских воинов, господа!

- Виват христианскому воинству? - загремело в каюте, а кар­динал Монтичелли одобрительно наклонил голову.

- Фи, нашли за кого пить, Сенвиль, - брезгливо поморщился де Ла-Фельяд, - за венецианских лавочников и немецких ланци23.

- Это не меняет сути дела. Они бьются за Христа против не­верных, - сурово ответствовал граф де ля Рош, старый и набожный дворянин.

- Крест, полумесяц - это все преходяще, - лениво заметил де Жуанвиль. - А вот то, что пока турки торчат под Кандией, наши корабли получили свободу передвижений в Средиземноморье, наш военный флот окреп и вырос, а австрийцы не могут нам досаждать и мешать росту величия Франции, за это не мешает и выпить. А потому за венецианских лавочников и немецких ланци, и чтобы они ещё лет сто не сдавали Кандию туркам!

- Виват! - дружно подхватили тост после столь впечатляющей реплики соседи.

 

Элизабет, наклонив голову, несколько минут выслушивала осторожные комплименты то де Бофора, то Монтичелли, затем подняла взор и увидела напротив себя восхищенно - приторные физиономии трех дворян, один из которых, встретившись       взглядом с глазами красавицы, воинственно распушил свои усы и дружески подмигнул. Однако англичанка никак не отреагировала на столь дружеское участие. Она узнала графа де Сен-Поля, человека, которого невзлюби­ла с той самой минуты, когда услышала о его ненависти к Ренальду д'Эглю. "Враг моих друзей - мой враг?" - так гласил древний закон племен и народов, и Элизабет свято чтила его. Поэтому, равнодушно скользнув глазами по де Сен-Полю, она отвернулась к де Бофору и так ласково улыбнулась последнему в ответ на его очередной ком­плимент, что пятидесятидвухлетний ловелас растаял, словно сопли­вый юнец, услышавший первые слова любви от любимой.

Ехидно улыбнулся шевалье д'Орадур, от которого не ускользну­ла эта немая сцена, а лицо графа пошло пятнами. Де Сен-Поля заде­ла не столько невнимательность англичанки - это было понятно и ясно: мало женщин станут кокетничать с бедным поклонником, когда рядом находятся более знатные, богатые и могущественные - сколько гримаска д'Орадура - подхалима на объедках герцога, труса и бахвала, что осмелился открыто торжествовать над неудачей графа. И не в силах сдержать свое возмущение, свое отчаяние и гнев от происшедшего, де Сен-Поль швырнул салфетку прямо в лицо д'Орадуру.

- Шевалье, я считаю наглостью ваш смех!

На миг за столом воцарилась мертвая тишина. Все взоры устре­мились на поссорившихся дворян.

 

- Что с Сен-Полем? - недоумевал де Ла-Фельяд.

- Не понятно, - шепотом отвечали ему соседи, а по губам де Жуанвиля скользнула улыбка.

 

Д'Орадур, ужасно оскорбленный, покраснел до кончиков своих ушей и, опрокидывая стул, вскочил, хватаясь за эфес рапиры. Встал и граф. И тут, в тишине, раздался звонкий голос виновницы ссоры.

- Недопустимо устраивать подобное за общим столом. Ваша светлость, господин вице-адмирал, господа, неужели вы позволите нарушить наше торжество двум юнцам, которым хмель ударил в голо­ву?

Оба названных кавалера благосклонно выслушали просьбу той, что так прекрасна, и с готовностью поспешили её исполнить.

- Уберите шпагу, граф! Уберите и вы рапиру, шевалье! Властью данной мне его величеством, я запрещаю дуэль на борту военного ко­рабля? - загремел граф д'Эстре.

- Немедленно прекратите ссору, иначе я прикажу вас арестовать и отдам под суд! - несколько запоздало, но не менее решительно забушевал и герцог.

 

- Если д'Орадур повинуется - он ничтожнейший из людей! - вскинулся де Ла-Фельяд.

- Д'Орадур подхалим, а потому не посмеет противиться воле герцога, - лениво пояснил де Жуанвиль, доедая большой кусок тун­ца и нисколько не сомневаясь в исходе инцидента.

 

- Как!? Вы не намерены подчиниться, граф!? - разгневался герцог, видя, что де Сен-Поль не склонен убирать оружие. - В та­ком случае, господа, я требую, чтобы вы немедленно покинули каюту!

- Ну, зачем же так жестоко, ваша светлость. Молодые люди погорячились, и, если успокоятся, пусть пируют с нами. - Элизабет коснулась рукава камзола де Бофора и так просительно посмотрела на герцога, что у того потеплело на сердце.

- Ладно, благодарите нашу гостью! – буркнул де Бофор, махая платком виновным, и  тем самым, давая понять, что он их прощает.

А Элизабет лукаво посмотрела на Монтичелли, точно спраши­вая: "А почему молчит церковь - защитница мира?".

- Да, да, - заволновался и кардинал. - Сыны мои, умерьте пыл. Негоже воинству Христову, плывущему на турок, затевать свару между собой.

 

- Коварная бестия, - покачал головой де Жуанвиль.

- Вы о ком, барон?

- Об англичанке.

- !?

- Бедный де Сен-Поль.

- !?

- Думаете, зачем она его пожалела.

- Наверное, он ей понравился.

- Как бы не так. Она хочет всласть поиздеваться над ним.

- Это вы уже слишком, барон.

- Вы переоцениваете англичанку. Обычная девка, разве, что сказочно красива.

- И графа надо понимать. Он не допустит, чтобы его унижали.

 

Д’Орадур наклонил голову в знак уважения к просьбам столь высоких особ и сел.

 

-Трус? Дерьмо! - де Ла-Фельяд осушил огромный бокал, чтобы вином заглушить тот неприятный осадок, который появился у него при виде подобного падения дворянского достоинства.

 

Де Сен-Поль отходил медленнее и в силу своей знатности и богатства был менее склонен повиноваться приказам и просьбам.

- Сядьте, граф! - снова зашумел де Бофор.

- Сядьте, сын мой! - мягко, кротко и вместе с тем повелитель­но повелел Монтичелли.

- Граф, если вы не сядете, я прикажу выбросить вас за борт! - загремел д'Эстре и едва не испортил все дело.

- Меня? 3а борт!? - снова пошел пятнами де Сен-Поль. И тут раздался ласковый и нежно-просительный голос англи­чанки.

- Граф, вице-адмирал пошутил. Граф, прошу вас, мы все вас просим, и я особенно,  успокойтесь, сядьте!

Просьба сопровождалась таким взглядом, что гнев де Сен-Поля улетучился подобно дыму и он, подчинившись, сел.

- "О, прелестница, так я вам не безразличен, вы просто играете со мной, делаете вид, что вам все равно. О, я понял!" - душа де Сен-Поля наполнилась волной горячей радости. - "Она просто дразнит меня. Как все женщины она хочет, чтобы я побегал за ней, поревновал, хотя давно в душе капитулировала передо мной. О, я понял!"

Граф едва не сиял от счастья. Не всем  понравился его вид. Де Бофор нахмурился, считая, вероятно, что допустил ошибку, не выдворив де Сен-Поля из каюты, вице-адмирал пожал плечами; а де Жуанвилъ усмехнулся и сказал:

- Влюбленный дурак.

- Вы о ком, барон?

- О Сен-Поле.

- Не он один, - заметил де Ла-Фельяд. - Здесь таких большинство. Англичанка кого угодно с ума сведет...

 

Элизабет же, прочитав мысли графа де Сен-Поля, по его взволнованному лицу, коварно улыбнулась и обратилась к Монтичелли.

- Я слышала его святейшество необыкновенный человек.

- О, Климент Девятый истый слуга господа, благородный пастырь душ христианских ... - и кардинал охотно пустился в длинную беседу об отцах церкви, к большому неудовольствие светских гос­под.

Их злило, что столь прекрасные глаза - центр внимания всего общества – оказались надолго прикованными к высохшему лицу старца, вмес­то того, чтобы излучать свет храбрейшим из храбрых, и благосклон­но взирать на их мужественные и ухоженные лица. Ведь каждый из присутствующих втайне надеялся, что англичанка, в конце концов, именно его - красивого, или храброго и молодого, или в возрасте, но богатого - удостоит своим вниманием и окажет честь стать его возлюбленной.

А Элизабет, словно и не было за столом других, точно нет ничего интереснее, чем сплетни из жизни римских вельмож, - вся во внимании. И так как беседа затягивалась, то все, кто сидел далеко или не мучился острой ревностью к кардиналу, на какой-то миг забыли о красавице и погрузились в повседневные будни жиз­ни. За столом начали преобладать беседы о Кандии, о па­рижских знакомых, о семьях и друзьях, и, как принято в мужском обществе, о женщинах.

- Нашли о ком вздыхать, Сенвиль. Неужели вы думаете, что пока вы здесь мадемуазель Илэр24 ведет благоразумный образ жизни?

- Какая наивность!

- Сенвиль  думает, что она святая!

- Точнее, ходячая добродетель.

- В чьем стойле побывали все жеребцы двора! Ха-ха-ха!

- Не принимайте близко к сердцу, Сенвиль. - положил на плечо  друга руку де Жуанвиль. - Это просто пьяные шутки. К тому же надо уметь прощать женщин, тем более, что вы сами не святой Анто­ний.

- Да уж ладно, - пробормотал тот.

- Бедняга Сенвиль, некому её заменить, - изощрялись друзья.

- Разве, что англичанка.

- Хо, попробуй, сунься!

- И сунется, а дальше?

- А дальше, как повезет, - отозвался де Сенвиль.

- Да, она на вас смотреть не станет.

- Вы уверены?

- А, по-моему, она отдастся любому. Чуть-чуть напора, энер­гии ...

- С чего вы это взяли?

- Она же была в гаремах.

- Э, куда повернули. Там ей выбирать не приходилось. Сарацины в таких случаях не церемонятся.

- Умные люди. Нам бы так, - завистливо вздохнул Дено.

- И чтобы вы? – смеясь, спросил де Сенвиль.

- Разве не ясно? - вскричал де Виллемур. - Завалил бы ан­гличанку прямо тут.

- Тише вы, ещё услышат! - забеспокоился Дено.

- О, так вы ещё и скромны! - и громовой хохот всколыхнул галерку стола, а барон де Жуанвиль сказал:

- Фи, нашли, кому завидовать, мусульманам. Грязные скоты. Про­ку от изнасилованной женщины: хоть её и принудили отдаться, а не­нависть осталась. И удовольствия никакого.

- Не скажите, - не согласился де Сенвиль, - сопротивление распаляет.

- Раз или два. Быстро надоест. А, кроме того, женщины гарема, как я понимаю, сопротивления не оказывают. Как я слышал, они тихи и покорны. Лежат, как бревна и только. Да и кто захочет сопротивляться господину, если у мусульман принято строптивых женщин бить бичами или бросать в яму со змеями. А какое удоволь­ствие от бревна...

- Мягкое женское тело под рукой - это не бревно...

- А подушка! - закончил под громкий смех слушателей де Жуанвиль.

- Жаль только, что таких подушек нет на нашем корабле, - уныло вздохнул Дено, что вызвало новый взрыв хохота. И тут бе­седа приняла неожиданный оборот.

Недалеко от молодежи сидел капитан Аморо, старый, многоопыт­ный и обычно молчаливый. Он слышал, о чем говорили офицеры и, за­детый репликой Дено, решил и себе вставить слово в общую беседу, и, как почти всегда с ним случалось, неудачно.

- Женщина на корабле, - прогудел он, перекрывая шум всего стола могучим басом, который он не потрудился снизить, - быть несчастью!

Заявление Аморо оказалось столь внезапным, так резко расхо­дилось с общим настроением собравшихся, что в каюте на какое-то время воцарилась напряженная тишина. А Элизабет, чью беседу с кардиналом так бессовестно прервали, с любопытством посмотрела на старого морского волка: она впервые видела мужчину, на которо­го её красота не произвела впечатления, или может это своеобраз­ный способ обратить на себя внимание прекрасной гостьи? Но нет, не похоже.

- Что вы хотите этим сказать? – багровея, спросил герцог.

- Что сказал! - качнул головой Аморо и упрямо повторил. - Древний морской закон гласит: женщина на корабле - быть несчастью!

- Кажется, вы перебрали, друг мой... - начал д'Эстре, собираясь отдать приказ вывести  «возмутителя покоя» из каюты, но ему помешал Монтичелли.

- Надеюсь, ваши слова не касаются нашей гостьи, - перебил кардинал вице-адмирала мягким вкрадчивым голосом.

- А что, разве она не женщина? - капитан с вызовом посмот­рел на Элизабет.

- О, нет, - молниеносно парировала та, - это вы не мужчина!

- Леди хотела сказать: уже не мужчина, – с ходу добавил граф де Сен-Поль, за что получил благодарный взгляд англичанки, от которого у него потеплело в груди. Каюта всколыхнулась от хохота. И не успел Аморо ответить обидчику или возмутиться дерзостью придворного шалопая, как на него посыпался град насмешек.

- Он был мужчиной лет двадцать назад!

- Ещё бы столько лет солиться в море: любой превратится в вяленую селедку!

- Какой просолился, он давно протух от старости!

- А я не пойму, откуда такая вонь! - с легкомыслием, свойст­венным самым юным вскричал д'Артиньи, демонстративно зажи­мая платком нос, к величайшему восторгу собравшихся.

Герцог, который громко хохотал, веселясь не менее шумно, чем его офицеры, вдруг услышал тихий, просящий голос той, чье нежное дыхание рядом так волновало его кровь.

- Ваша светлость, умоляю, прекратите это безобразие. Разве можно так унижать человека.

О, его просят. Просит та, чья красота толкает на безумства. Раз­ве можно отказать той красавице, на чью взаимность надеешься. И герцог с силой ударил по столу рукой, да так, что повалилось не­сколько бутылок и бокалов.

- Хватит, господа! Ваши шутки переходят все допустимые гра­ницы. А вы, господин д'Артиньи, - лицо де Бофора приняло грозное выражение, - выйдете вон! Оставьте нас, сударь! Не оскорбляйте вашим присутствием наши седины! Капитан, мои извинения за дерзос­ти моих офицеров. Заверяю, они все понесут наказание.

Аморо еле кивнул в ответ, сгорая от стыда и унижения, и ненавидя англичанку всеми фибрами своей души. Он немедля растер­зал бы её, стер с лица земли, да нельзя - звезды на небе и те были более доступны, чем насмешница в этот момент.

Сраженный внезапной немилостью герцога, д'Артиньи смертель­но побледнел и, шатаясь, словно больной, побрел к выходу, сопро­вождаемый сочувственными взглядами молодежи.

А снаружи, резким звоном залился сигнал тревоги. Д'Эстре и де Бофор удивленно переглянулись, когда в каюту вбежал лейтенант Тавадье.

- Сир! - с порога крикнул он. - Флот алжирских пиратов!

- О! - удивился де Бофор. - И много их?  Элизабет содрогнулась от ужаса и воспоминаний.

- Всего-то, - пренебрежительно сказал д’Эстре. - Стоило из-за этого беспокоить нас во время обеда.

- Восемнадцать вымпелов, ваша светлость, - несколько запоздало ответил Тавадье на вопрос герцога, уязвленный репликой вице-адмирала.

- Пойдемте, взглянем на нехристей, - заторопился Монтичелли, подымаясь из-за стола.

- Вы идете с нами, ваша светлость? - обратилась Элизабет к герцогу.

- Разумеется, - поспешил встать де Бофор, торопливо оттирая салфеткой рот и усы, и галантно подхватывая предложенную руку англичанки. Предложенная с другой стороны рука графа де Сен-Поля, что успел лихо перепрыгнуть через стол (демонстрировал свою удаль) была оставлена без ответа.

- Нашли на что смотреть, - недовольно проворчал вице-адмирал, отодвигая от себя прибор. Он вышел следом за Монтичелли, гер­цогом и Элизабет. За ним поспешили офицеры и знатная молодежь.

- Бедный де Сен-Поль, вам явно не везет с этим красивым цветком Альбиона. - дружески подмигнул графу де Виллемур и скрылся в дверях каюты.

- Посмотрим, - пробормотал сквозь зубы граф де Сен-Поль и пошел следом за всеми.

А на палубе столпилась чуть ли не вся команда "Терезии". Матросы возбужденно галдели, обсуждая редкое по красоте зрелище, что представляли собой восемнадцать быстроходных фелук под чер­ными парусами и большими яркими, полосатыми флагами, которые стаей шли у горизонта параллельным французской эскадре курсом, не отста­вая, но и не обгоняя христианские суда.

- М-да, грозная сила. - проговорил кардинал, обращаясь к де Бофору.

- Красивое зрелище, - согласился герцог и наклонился к прекрасной гостье, что стояла рядом и в подзорную трубу внима­тельно рассматривала корабли алжирцев, словно надеясь найти на них знакомых. - Как вы находите?

- Ужасным? - печально покачала головой Элизабет. Она ещё слишком свежо помнила годы мусульманского плена.

- Сир! - перед де Бофором вытянулась фигура вахтенного офицера. - Граф де Вивонн запрашивает разрешения атаковать берберийцев.

- Пусть отпугнет, но в битву не ввязывается! - распорядился герцог...

 

- Повелитель, - перед грузной фигурой Челибея склонился офицер. - Дахау "Искандерай" в руках флота кяфиров!25

- Вижу! - алжирский морской наездник26 в гневе скрипнул зубами. - Упустил!

Он рассмотрел на квартердеке флагмана франков среди разоде­тых в шелка и бархат франтов из командования неприятельской эскадры ту, за которой гнался от самого Алжира, ту ради которой сорвал с места в разгар сражения за власть, впрочем, не сказав им истинной причины, столько офицеров и моряков  - прекрасную Лейлу-Лике.

- Повелитель, кяфиры готовят нападение! - рука офицера простерлась в направлении кораблей де Вивонна, что описывая малый полукруг, отделились от основных сил и теперь шли наперерез ал­жирцам .

Челибей сложил подзорную трубу и передал стоящему за спи­ной рабу: положить в футляр.

- Приказываю уходить. Курс на Алжир. Идем домой!..

 

- Бегут! - обрадовался Иоанн Крещенца, юный паж Монтичелли.

- Уходят, - поправил Монтичелли юношу, а вице-адмирал д'Эстре откровенно зевнул.

- Идемте, продолжим обед.

- Да, пожалуй, - согласился с его предложением де Бофор и обратил свое величественное лицо к почетной гостье. - Как вы, сударыня?

Элизабет не ответила. Глазами, полными боли и мучительных воспоминаний, она  смотрела вслед уменьшающимся кораблям берберийцев и с горечью вспоминала Акису, Фатиму, Шахру - всех тех не­счастных, которых навсегда заперли за глухими стенами гаремов, местом издевательств и унижений, которых замучили кровожадные звери в облике достойных шейхов, раисов, шерифов только за же­лание невольниц сохранить свое женское достоинство, остаться человеком среди грязи и дерзости порочных нравов Рабата и Ал­жира.

- Дочь моя. - осторожным и ласковым прикосновением Монтичелли, единственный из присутствующих верно разгадавший состоя­ние англичанки, вернул женщину к действительности. - Не стоит терзать себе душу воспоминаниями теперь, когда господь обратил к вам свой лик, и перед вами открылась дорога к свободе и сча­стью. Господь милостив и вознаграждает верных и стойких сынов и дочерей своих, не сломившихся в годину испытаний. Не забудет он и вас...

- Мясо стынет! - недовольно буркнул д'Эстре, с истинно военной прямотой вмешиваясь в импровизированную проповедь святого отца. Монтичелли удивленно посмотрел на адмирала, а Элизабет положила свою руку в протянутую руку герцога.

- Простите меня, господа, за минутную слабость, - сказала красавица, и, гордо подняв голову, уверенно, с сознанием собственно­го достоинства прошла в кают-компанию, в которой шел обед. И столь решительна, столь повелительна была её походка, что у присутствующих создавалось ложное впечатление, будто не герцог ведет ее, а она гер­цога. Д’Эстре восхищенно встопорщил усы, а Монтичелли осуждающе покачал головой, но отстать от де Бофора? О, нет, только не это! И оба знатных лица поспешили следом.

- Как песики за львом, - ехидно сказал шевалье д'Орей окру­жающим его приятелям.

- Скорей за львицей, - с тонкой усмешкой поправил граф де Ла-Фельяд, а де Сенвиль восхищенно покачал головой.

- Ну и женщина!

- И вы, граф, мечтаете с ней совладать? - с отлично разыгран­ным изумлением обратился де Виллемур к де Сен-Полю. - Я поража­юсь вашей наивности.

- Что!? - вскипел сын Лонгвиля, хватаясь за рукоять шпаги. - Вы, кажется, вздумали смеяться надо мной, граф?

- Я? - лицо де Виллемура начало багроветь. Ответить он не успел.    Его опередил барон де Жуанвиль.

- Вы напрасно гневаетесь, граф де Сен-Поль. - спокойно, с легкой угрозой в голосе, заявил барон. - Граф де Виллемур выска­зал нашу общую мысль: вы пытаетесь снять звезду с неба. Англичан­ка вам явно не по зубам.

- Совершенно верно, граф.

- Бесплодные мечтания, граф, - зашумели и остальные.

- Посмотрим. Посмотрим, - мгновенно остывая пробормотал де Сен-Поль и пошел в каюту. Сын Лонгвиля хорошо знал железную руку и мастерство хладнокровного дуэлянта де Жуанвиля, чтобы ввязывать­ся в опасный для себя спор, тем более, что общество было не на его стороне.

Де Ла-Фельяд проводил де Сен-Поля полупрезрительным взгля­дом и сквозь зубы сплюнул на палубу.

- И это называется храбрый и достойный дворянин! Тьфу!

А де Жуанвиль взял под руки де Виллемура и де Сенвиля.

- Поспешим и мы, господа. Мне помнится, нехристи помешали нам допить бутылку шампанского.

Возвращение в каюту оказалось столь же шумным и беспорядоч­ным, как и выход на палубу при появлении алжирской эскадры. Офи­церы долго усаживались, слегка ссорились: некоторые были в том состоянии, что не помнили своих мест, и потому садились на чужое. Хозяева, естественно, возражали, из-за чего вспыхнули две или три громкие перебранки. В другое время они не привлекли бы внимания или, наоборот, их бы раздули, довели бы спорщиков до бешен­ства и дуэли, чтобы самим потешиться, - хмель уже изрядно завла­дел настроением офицеров, на этот же раз быстро утихомирили и развели. Англичанка ясно показала, что не хочет ссор, а присут­ствие герцога, вице-адмирала и кардинала, готовых исполнить любое желание гостьи, отрезвляюще действовали на самых драчливых. Наконец, все расселись. На время воцарилась тишина, так как с полным бокалом поднялся герцог.

- Господа, - громко сказал он, - за победу христианского оружия!

- Виват! - рявкнули офицеры, вставая.

- И на море! - выкрикнул с места капитан Дюпре.

- Виват! - опять взметнулись вверх бокалы,  за столом друж­но зашумели. Все разом. Разговоры о турках и берберийцах и пред­стоящей победе вытеснили на время всё прочее. Но не надолго.

Граф де Сен-Поль, который все время видел перед собой прек­расный предмет своих вожделенных мечтаний, раззадоренный насмеш­ками друзей, не мог ни о чем думать, только о желанной красавице. А потому, в порыве благородного соревнования за её сердце, граф вдруг сорвался с места с бокалом полным вина.

- Господа! - кричал он. - Я пью за нашу прекрасную гостью. И требую, слышите, требую, чтобы все выпили за неё, а кто не выпьет, тот мне враг, того я...

Граф поперхнулся, ошеломленно замолчал, несколько секунд стоял подобно пораженному ударом, а затем, багровея от унижения, ярости и стыда, со стоном опустился на место.

Никто ничего не понял. Друзья де Сен-Поля были в недоумении и тревоге: что случилось с графом, что произошло с ним? Может с ним плохо, может, он перебрал лишнего? И никто даже помыслить не мог, никому в голову не могла прийти дикая, нелепая мысль, что графа сразила, умерила его жаркий пыл бесшабашного гуляки всего лишь одна единственная фраза, небрежно, полупрезрительным тоном сказанная Элизабет кардиналу и достигшая ушей де Сен-Поля.

- Граф не только глуп, но и дурно воспитан. А ещё придворный короля.

Ответ Монтичелли де Сен-Поль не услышал. Да он и не требовал­ся. Ибо слов англичанки оказалось достаточно, чтобы уязвить  графа в самое сердце, показать насколько его презирает та, которая, как казалось, раз или два подала надежду.

Неловкое молчание, воцарившееся было после осечки де Сен-Поля, разрядил вице-адмирал д'Эстре.

- Господа, за нашу прекрасную гостью!

- Виват! - рявкнули морские офицеры, звеня бокалами, а их сухо­путные собраться и придворные герцога несколько замешкались, ожи­дая действий де Бофора. А герцог, двуличное существо, секунду помед­лил, желая посмотреть, кто из его офицеров поддержит тост соперника, а затем слегка поклонился соседке и осушил свой бокал. Теперь за­шумели и офицеры армии.

Элизабет благодарно улыбнулась д'Эстре, милостиво кивнула его светлости и выжидающе посмотрела на кардинала, словно спрашивая:

- А вы что скажете?

Экая бестия! Так разжигать страсти среди высших особ! Узкие глаза итальянца стали ещё тоньше, глаза засверкали, в них засветились ум и работа мысли. Выждав, пока все наполнят свои бокалы, Монтичелли встал и произнес примечательную речь.

- Господа офицеры! Я обращаюсь к вам, к вам и ещё раз к вам! От имени святой церкви, как её служитель я предлагаю - как это де­лалось в славную старину на рыцарских турнирах, где так часто и бесстрашно преломляли копья предки здесь сидящих - изберем нашу прекрасную гостью царицей Любви и Красоты. И пусть тот, кто в пред­стоящем бою с неверными первым захватит турецкое знамя, будет удо­стоен из рук нашей королевы этой золотой цепи, - кардинал сорвал с груди и бросил на стол тяжелую золотую цепь с бриллиантами, - а из её уст...

- Поцелуя! – смеясь, закончила за Монтичелли Элизабет. Рев восторга и крики:

- Да здравствует царица Любви и Красоты! - потрясли каюту. Офицеры вскакивали со своих мест, подбегали к стулу, на котором сидела прекрасная англичанка и, бросаясь на колено, клялись не ща­дить своей жизни в битве с неверными, клялись не посрамить имя предков, захватить турецкое знамя и добиться благосклонности своей королевы.

Ошалело взирал на это герцог, съедаемый растерянностью и недоумением, как ему поступить, если даже его маршалы были захвачены общим порывом, не говоря уже про прочих.

Удивленно топорщили усы вице-адмирал д'Эстре и его помощники, на которых приступом ринулись молодые морские офицеры, требуя отпустить их на берег Крита с сухопутными собратьями завоевы­вать прекрасный приз.

Удовлетворенно качал головой кардинал, восхищенный всеобщим порывом и охотно раздавал свои благословения клявшимся.

Если кого и не захватил в каюте этот порыв величия духа, так разве что барона де Жуанвиля и его приятелей де Сенвиля и де Ла-Фельяда. Де Ла-Фельяд презрел бежать и клясться, заявив, что если богу будет угодно, он и так захватит знамя, а де Сенвиля удержал де Жуанвиль.

- Не будьте смешным, Сенвиль. - сказал проницательный барон. - Вы хотите унизиться перед той, что все равно найдет способ об­мануть всех нас и отказаться от своих слов, когда придет час расплаты. Не гонитесь за звездой, мой друг. Она слишком высока, что­бы добраться до неё, не сорвавшись в пути.

- Дочь моя, - шепнул англичанке Монтичелли, когда шум слегка поулегся, - я вовсе не собирался обещать им ваших поцелуев.

- Я знаю об этом, святой отец. Но мне захотелось поощрить боевой пыл молодежи и, как видите, вышло удачно.

- Куда как удачно… - недовольно пробурчал герцог, услышав ответ англичанки. Раздосадованный, что какому-то попу-итальянцу сомнительного происхождения оказывают больше внимания, чем ему, потомку королей, де Бофор поднялся из-за стола, давая тем самым всем понять, что обед окончен, и обратился к Элизабет:

- Сударыня, разрешите проводить вас в вашу каюту.

- Благодарю, ваша светлость, - охотно согласилась англи­чанка и подала герцогу руку. Тот взял её с величайшим благогове­нием, и они покинули каюту.

- Сударыня, я недоволен вами, - говорил красавице де Бофор, когда они шли по палубе и свита поотстала. - Не понимаю, что вы нашли в этом высохшем старике?

- Ваша светлость, вы неверно меня поняли. В лице кардинала сама святая церковь. А с ней ссориться нельзя. С ней лучше всего водить дружбу. Именно поэтому я и уделила столько внимания госпо­дину Монтичелли. Но  чтобы сравнивать вас, ваша светлость, у меня и в мыслях не было. Вы герой, овеянный славой, представитель королевского дома и ... заурядный кардинал - как можно!

- О, сударыня! - герцог не смог отказать себе в удоволь­ствии поцеловать красивую руку женщины, перед тем как расстать­ся, что произвело неблагоприятное впечатление на сопровождавших его дворян.

- М-м-да! - промычал шевалье д’Орей, обращаясь к окружаю­щим. - А герцог прочно попал в сети.

- Уверен, на его месте вы бы вели себя точно также, - ото­звался д'Орадур.

- Господа, надеюсь вам все понятно? - повернулся де Бофор к свите, когда дверь каюты за Элизабет затворилась. - Не дай, господь, англичанка пожалуется на чью-то дерзость - го­лову сниму!..

 

- Как там? - с тревогой спросила подругу Зурейма, когда та затворила за собой дверь каюты.

- Великолепно! - рассмеялась Элизабет и подмигнула османке,

- Это не мусульмане. С мужчинами христианами легко. Я столкнула лбами трех самых опасных - пусть пободаются, а мы посмотрим.

И ещё раз, пьяно рассмеявшись, англичанка улеглась на застланную постель и почти сразу же уснула.

- Фатима, уложи её, - велела Зурейма, с состраданием глядя на подругу. - Ох, и досталось ей там, если она вернулась совсем без сил.

Откуда было знать благородной турчанке, которая всю жизнь провела в богатых домах правоверных, как действует вино? Ведь коран запре­щает пить.

 

ИСТОРИЯ  С  ДЕ  СЕН-ПОЛЕМ.

Проснувшись поздно вечером, Элизабет увидела, что Фатима перепугана, а у Зуреймы заплаканные глаза.

- Что с тобой, милая? - встревоженная англичанка накинула халат и подсела на лежанку к подруге. - Тебя кто-то обидел? Скажи мне, и мы все уладим.

Зурейма не ответила. Её вдруг потряс новый приступ горьких рыданий. Потоки её слез были столь обильны, что почти сразу про­мочили салфетку, которой Элизабет пыталась остановить столь бурные излияния дочери капитан-паши.

- Да, что с тобой сегодня случилось? - недоумевала Элизабет, ласковыми движениями руки и нежными словами пытаясь утихоми­рить охваченную истерикой турчанку. – Скажи, наконец!

Однако Зурейма была настолько взволнована, настолько пережива­ла, что от горя и слова сказать не могла. Лишь отдельные звуки, все, что оставалось от, с трудом произносимых слов, доходили до слуха англичанки.

- Нет, тебя кто-то очень жестоко обидел, - сделала вывод Эли­забет и вопросительно посмотрела на Фатиму, что укрыла спящих де­тей и со страхом смотрела на рыдающую повелительницу.

- Приходил слуга господина, - сказала чернокожая рабыня на немой вопрос англичанки.

- И чем же он расстроил Зурейму? - заинтересовалась Элизабет.

- Господин требует госпожу к себе в каюту. Голова и плечи Зуреймы вновь затряслись в нервном припадке, а огорченная Элизабет пробормотала:

- Какая низость!.. А какой господин присылал слугу, имя он не называл?

- Говорил, но я его не поняла. Такой трудный язык.

- Ах, так. Ладно. Коль неизвестно имя, то не к чему и идти! - рассудила англичанка и принялась вновь утешать подругу. - Успокойся! Перестань! Никуда ты не пойдешь... Я остаюсь с тобой... И пусть он  только посмеет сюда явиться!.. А утром я обращусь к его свет­лости или его преосвященству и попрошу их разобраться и призвать дерзкого к ответу. Хватит. Хватит плакать... Смотри Фарух с Меджнуном уже спят. А ты их разбудишь... Лучше приляг... Вот так... Успокойся. Постарайся уснуть. И не бойся. Я буду здесь, с тобой... Закрой глаза и попробуй уснуть... Успокойся, дорогая...

Заботливо, словно ребенка, укладывала Элизабет спать подругу: подложила под голову и спину мягкие подушки, перенесенные по просьбе англичанки  из турецкого дахау,  сверху прикрыла теплым камча­тым одеялом.

- Спи. Спи, - ласково и нежно шептала Элизабет, едва не запевая колыбельную.

И Зурейма затихала, успокаивалась. Все реже всхлипывания, все ровнее дыхание - турчанка сомкнула веки в тяжком забытье.

- Молодец, молодец! - шептала англичанка и осторожно, стараясь не разбудить подругу, поднялась и направилась к столу, застеленному серебристой скатертью (нашли для дам в сундуках де Бофора), на ко­тором стояла большая хрустальная ваза с плодами Старой Испании. Она хотела перед сном съесть апельсин, которые не пробовала со дня бегства из Рабата.

Очистить большой, яркий, как само солнце на его Родине, плод она не успела. С глухим стуком распахнулась дверь и на пороге выросла полуодетая (в нижней рубашке, штанах и ботфортах) фи­гура раздраженного де Сен-Поля.

- Долго я ещё буду ждать!? - возмущенно начал он. - Где эта восточная принцесса?

Граф так кричал, что проснулись даже дети; Фатима в испу­ге сжалась в комок, Элизабет изумленно приподняла голову: в своем ли уме де Сен-Поль, - а Зурейма даже не шелохнулась. Она спала мертвым сном измученного, истощенного сильны­ми переживаниями человека.

- Я спрашиваю, где турчанка!? - повышая голос, обратился граф к Элизабет, которую он принял в полутьме, царившей в каю­те, за рабыню.

- Что за наглость! - возмутилась англичанка. - Врывать­ся в таком виде в каюту, где живут дамы!

- Ах, это вы, прекрасная жемчужина Альбиона! - узнал жен­щину де Сен-Поль, и насмешливо поклонился. - Я восхищаюсь ва­шей красотой, вашим умом и вашей спесью. Но сейчас я хочу ви­деть не вас, а принцессу Алжирскую. Где она?

- Она спит. Но я возмущена...

– Ах, спит, разбудим! - бесцеремонно перебил де Сен-Поль и вступил в каюту.

- Как вы смеете! Она моя подруга! - ступила ему навстре­чу красавица.

- О, какая высокая рекомендация! - насмешливо воскликнул граф. – Жаль, не могу воспользоваться ею в Париже или в Риме. Но запомню. Думаю, она пригодится, когда мне придется, как я надеюсь, после победы под Кандией, вступать в гаремы мусульман­ских владык: там вас знают.

Элизабет побледнела от оскорбления.

- А теперь позвольте пройти.

- Нет!

- Мне подарил турчанку его светлость.

- Не верю!

- Чему?

- Что его светлость способен на такую низость!

- Ха-ха-ха! Вы что с луны свалились? А впрочем, простите, так оно и есть. Берберия от нас столь же далеко, как и ночной небесный диск. Э, сударыня, к чему пустые разговоры. Мне нужна женщина, его светлость отдал мне турчанку, хотя, говоря правду, я просил вас (Элизабет содрогнулась), а потому - прочь с до­роги!

- Вы не пройдете!

- Сударыня, не заставляйте прибегать к силе!

- Опомнитесь, граф, ведь вы же дворянин!

- Сейчас я голодный тигр, у которого из пасти выдирают добычу, и я готов на все!

- И это знаменитая французская галантность и порядоч­ность!?

- Сударыня, я галантно, вежливо и предусмотрительно пре­дупреждаю вас: если вы не уйдете, я буду вынужден применить силу.

- Только посмейте. Я закричу так, что проснется не только экипаж «Терезии», но все команды эскадры.

- Они вам не помогут. Воля герцога священна, а его жела­ния и подарки не обсуждаются ...

- За нас заступится его преосвященство!

- Я слуга его величества короля Франции, а не римского замухрышки, а потому гнев святых отцов мне не страшен.

- Я напишу о вашем поведении французскому королю, граф. Я опозорю вас перед обществом.

- О, когда это будет? Не забывайте, что мы плывем на Крит, а не во Францию.

- Я пожалуюсь герцогу.

- Бесполезно. Его светлость будет на моей стороне.

- Не думаю.

- Сударыня, к чему препирательства. Не верите, спросите у его светлости. А сейчас, позвольте, я пройду к своему подарку.

- Вы не пройдете!

- Ах, сударыня, вы так упрямы, так прекрасны, что я с удоволь­ствием оставлю в покое вашу подругу, если только вы благоскло­нно отнесетесь ко мне и моим желаниям!

- Как вы смеете? - возмутилась красавица.

- Ах, сударыня, я так опьянен, так очарован вашей красотой, что к черту турчанок, марокканок, негритянок и прочий берберийский сброд, я желаю вас. И пусть герцог говорит, что угодно! - де Сен-Поль сделал шаг вперед и попробовал обнять Элизабет.

- Негодяй! - отскочила в сторону и влепила пощечину графу англичанка.

- Э, я не люблю, когда со мной дерутся! - запротестовал де Сен-Поль. - Хотя как говорят морские разбойники: чем боль­ше отпора, тем слаще поцелуй. А я сейчас на корабле, в море, еду разбойничать на Крит, и почему бы не попиратствовать здесь, в каюте.

Де Сен-Поль вновь попытался поймать Элизабет в объя­тия. Та без труда увернулась и предупредила:

- Ещё одно ваше движение и я буду кричать!

- Не стоит, сударыня, пусть моряки отдыхают! - неожидан­но раздался приглушенный, хрипловатый от морской свежести, го­лос.

Элизабет оглянулась. В дверях каюты стояли, уперев руки в бока, барон де Жуанвиль и граф де Ла-Фельяд. За ними смут­но темнел силуэт третьего человека.

- Граф, - продолжал говорить барон де Жуанвиль, - вы ведете себя недостойно.

- Ах, это вы Жуанвиль, - насмешливо поклонился де Сен-Поль друзьям. - И вам не дают покоя прелести наших пленниц или гостий, как кому угодно.

- Граф, вам пора спать.

- Ах, спать! Ах, зачем? Я ещё не познал объятий чудных прелестниц.

- Вы же видите, говорить с ним бесполезно, - негромко за­метил де Ла-Фельяд, обращаясь к барону.

- Вы правы. Симон, - обратился де Жуанвиль в темноту коридора, - берите своего господина и несите его в постель.

- Слушаюсь, ваше сиятельство.

- Ваша светлость, - в каюту вступил здоровенный детина, в котором Фатима признала слугу, что час назад своим поя­влением до смерти перепугал Зурейму, - пора спать.

- Ай, отстань! Где вы, прелестница? - де Сен-Поль оглядел­ся в поисках отступившей к двери Элизабет.

- В вашей каюте, ваша светлость. В вашей каюте! - отве­тил за женщину Симон, подхватил де Сен-Поля, которого начало вдруг шатать, на руки и понес, уговаривая, словно капризного ре­бенка. - Сейчас мы доберемся до постели, и там будет просто прелестно.

Следом за Симоном и графом вышел де Ла-Фельяд. Барон де Жуанвиль на минуту задержался в каюте.

- Сударыня, - обратился он к Элизабет, - прошу вас, прости­те графа. Ему захотелось попробовать восточной экзотики, и граф накурился гашиша. Результат вы видели. Хорошо, что мы догадались заглянуть к вам.

- Скажите, барон, - спросила Элизабет, желая выяснить, ожег­шую её ещё раньше мысль. - Его светлость действительно подарил Зурейму де Сен-Полю?

- Да, подарил, - де Жуанвиль виновато опустил голову и вышел с таким видом, будто он тоже участвовал в низком деле.

- Боже мой, какая подлость! - ужаснулась Элизабет. - А я обещала Зурейме защиту и покровительство герцога. Хвалилась, что европейцы благороднее мусульман. Ну, нет, "благородные" господа дворяне, нам бы только благополучно добраться до Кандии, а там мы найдем способ переправить Зурейму и её детей в лагерь ту­рецких войск. А пока!..

Англичанка закрыла оконные ставни, заперла дверь на зад­вижку и, с помощью Фатимы, подперла её тяжелым сундуком для хранения носильных вещей и предметов первой необ­ходимости, и который моряки всех флотов Европы называют рун­дуком.

Обезопасив, таким образом, каюту от нежелательных визитов, Элизабет устроила себе постель в подвешенном к потолку гамаке, в котором днем игрались и катались дети, и сказала, обращаясь к чернокожей рабыне:

- Фатима, раздень меня, я буду ложиться.

- Слушаюсь, госпожа!..

 

Едва первые лучи солнца заиграли зайчиками на окнах, се­ребром засверкали на лазурной морской поверхности и коснулись прелестных щечек красавицы, Элизабет открыла глаза, сбросила с себя покрывало и выбралась из гамака. Несколько раз потяну­лась, открыла ставни, пуская свет в каюту, и разбудила Фатиму, чтобы та оказала помощь в утреннем туалете и одевании англи­чанки.

 

Его светлость герцог де Бофор сидел перед большим зерка­лом венецианской работы и терпеливо ждал, когда его цирюльник закончит приводить в порядок слегка помятое после ночи, прове­денной на жесткой походной постели, лицо внука Генриха Четвертого. И хотя с тех пор, как де Бофор покинул свой парижский дом и сменил его на тесную (по мнению принца) каюту корабля, прошло больше месяца, его светлость не отказался от арис­тократического ритуала высшего света Парижа, который назы­вался утренний туалет. Он начинался с умывания, то есть протирались глаза и нос. Мыть прочее считалось лишним. Не умы­вался же король-солнце27 в течение нескольких лет. А чем ху­же были его придворные, во всем подражавшие своему повели­телю? Следующее действие - чистка зубов. И одевание, на кото­рое уходило очень много времени, так как здесь все делалось в определенном порядке. Более того, каждый отдельный предмет одевался в соответствии со строгими правилами. Правда, на ко­рабле его светлости пришлось чуть отступить от них и довольствоваться услугами меньшего числа лиц, чем это было обычно. Но герцог не возмущался, привыкнув ещё в Венсене обходиться при необходимости минимальным количеством слуг и дворян, присутствующим при утреннем одевании. Потом шел этап, который также отнимал порядком времени. В него входили: причесывание, за­вивка парика, бритье, выщипывание и подкрашивание бровей, втирание различных кремов и мазей, припудривание лица и многое другое, без чего знатный мужчина никак не может обойтись. И обязательно - выбор духов. Обливание ими необходимо - нелегко ведь перебить зловоние от давно немытого тела. Где возьмешь ванну на корабле? Не лезть же, в самом деле, в бочку, как презренный простолюдин. А купаться больше не в чем. Разве что в море. Но там опасно. Вдруг акула или ещё, какое страшное существо, населяющее морские глубины. Так что, лучше не рисковать, а не­сколько дней, а то и месяцев потерпеть.

Итак. Шел процесс причесывания, при котором обязательно, как принято у знатных лиц, присутствовал кто-то из близких дворян. На этот раз эта роль досталась шевалье д'Орею. Это был приятной наружности надушенный молодой человек с замы­словатым даже для версальских щеголей париком, в пышном изысканном костюме, который подавлял своей роскошью и изя­ществом более чем скромный наряд его светлости.

Тяжелый, темно-серый, расшитый серебром и золотом жюстокор28 был из дорогого и очень редкого в Европе персидского атласа. Белые, почти воздушные фландрские кружева тремя рядами выступали из под коротких рукавов кафтана, больше, чем наполовину закрывая холеные, нежные как у женщины, руки шевалье. У шеи веста29 из светло-серого муара30 был закрыт огромным бантом, усыпанным жемчугом. Такие же серые, расшитые серебром штаны и чулки, и чуть более темные туфли с жемчужными пряжками допол­няли наряд шевалье.

Д’Орей в небрежной позе развалился в кресле и, вытянув ноги к открытому окну, под теплые лучи солнышка, обмахивался платком (они тогда только начинали входить в моду) из тон­чайшего батиста31. Изображая всем своим видом леность, он та­ким же тоном сообщал герцогу последние новости, а, говоря пря­мо, наушничал.

- Ла Горе опять всю ночь проиграл в кости. На этот раз он обчистил беднягу де Муи. Когда виконт поднимался из-за стола, то выложил перед Ла Горе не только все свои наличные в сумме трехсот луидоров, но и украшенную бриллиантами табакерку, ту, которую ему подарила госпожа де Фиень, и которой вы так восхи­щались.

- Оливен! - герцог подозвал самого доверенного из слуг. - Напомните мне после завтрака о господине де Ла Горе.

- Слушаюсь, ваше сиятельство.

- Капитан Арденс пьяным стоял на вахте, из-за чего наш корабль едва не столкнулся с флейтом де ла Мотта. Спасибо, там вовремя заметили опасность. А граф д'Эстре никак не наказал Арденса.

- Почему? - резко спросил герцог.

- Арденс любимчик д'Эстре.

- Понятно.

- Граф де Сен-Поль накурился гашиша и отправился к тур­чанке в каюту (де Бофор слегка нахмурился). Там застал прек­расную англичанку (герцог вздрогнул, жестом отстранил цирюльника и повернулся лицом к д’Орею, чтобы было лучше слышать шевалье). Госпожа Горн вступилась за турчанку. Тогда Сен-Поль стал приставать к ней самой (де Бофор с хрустом сжал пальцы в кулак). На её счастье, а может и несчастье, следом за Сен-Полем явились Жуанвиль и Ла-Фельяд и увели графа спать (облегченно вдохнув, герцог откинулся на стуле и велел цирюльнику продолжать). Граф грозился и кричал на весь корабль, что англичанка от него все одно не уйдет.

- Оливен, пригласите ко мне графа де Сен-Поля! - хриплым голосом сказал де Бофор слуге.

- Это невозможно, - вмешался д'Орей. - Граф спит сном убиенного.

- Все одно, Оливен, как только граф придет в себя, пусть немедленно зайдет ко мне. Я ему покажу англичанку! - герцог был разгневан.

Шевалье д’Орей тонко улыбнулся. Отравленная стрела достигла цели, и желчь ревности уже разливается по жилам его светлости и жжет, распаляет пламя бурного гнева, который не замедлит обрушиться на де Сен-Поля. Надо сказать, шевалье д’Орей завидовал графу де Сен-Полю за его знатность и богат­ство.

 

Спустя полчаса его светлость, слегка волнуясь, принимал у себя в каюте прекрасную гостью, которая весьма решительным тоном истребовала себе аудиенцию.

- Ваша светлость! Мне сообщили, что вы подарили графу де Сен-Полю Зурейму. - без церемоний заявила Элизабет, едва завершилась неизбежная и, как правило, одна и та же надоедаю­щая процедура взаимных приветствий.

Герцог заерзал на стуле, на котором сидел, и, наконец, пос­ле некоторого замешательства, спросил:

- Кто вам сказал подобное?

- Граф де Сен-Поль собственной персоной! - смело совра­ла красавица.

- Будьте снисходительны, сударыня. Граф  накурился гашиша и нес из-за этого всякую околесицу, - герцог вдруг поймал себя на мысли, что он, принц крови, оправдывается перед безрод­ной девчонкой, вместо того, чтобы выставить нахалку вон.

- Выгнать легко, а что потом? Брать силой? Нельзя! Под­нимется большой шум, наверняка дойдет до короля, что даст ему лишний повод отправить его в имение. Мальчишка Луи никак не забудет, что его дядя верховодил Фрондой и пользуется у наро­да любовью большей, чем он сам. Конечно, если бы не было на бор­ту Монтичелли и д'Эстре, ему не надо было бы разыгрывать из себя святую добродетель. Он распорядился бы его людям держать язык за зубами и поговорил бы с девочкой по-свойски. Ладно, потерпим: пусть только сдастся и станет его любовницей, а там он живо поставит на место эту безродную выскочку, которую гос­подь явно по ошибке наградил столь неслыханной красотой и дьявольским умом колдуньи.

А Элизабет словно читала мысли герцога и дерзила дальше:

- Приношу тысячи извинений, понимаю, что нарушаю этикет, но осмелюсь напомнить: ваша светлость не ответила на вопрос.

Де Бофор недовольно посмотрел на гостью.

- Эх, не будь она столь красива!

А вслух довольно резко сказал:

- Э, милочка моя! Не стоит тревожиться из-за мелочей!

Элизабет ушам своим не поверила.

- Как!? - воскликнула она с хорошо разыгранным изумле­нием. - Ваша светлость занимается работорговлей?

- Как!? Что!? Что вы сказали? - герцог был не столько разгневан, сколько уязвлен подобным обвинением.

- Вы дарите красивую знатную женщину свободного происхож­дения своему вассалу и считаете, что это не работорговля? Мо­жет, и меня вы уже кому подарили?

- Сударыня! Какой может быть разговор! Вас, подданную английской короны, дворянку, кому-то дарить?

- А почему бы и нет? Я для вас представительница другой страны, так же как и Зурейма. И к тому же у меня нет столь вы­соких покровителей и богатых родных, способных уплатить выкуп, как у моей подруги. Так почему бы и меня не продать или не превратить в говорящую вещь.

- Вы шутите? - обиделся герцог.

- Что вы, я говорю очень серьезно.

- Я не пойму чего вы добиваетесь? - наконец с раздраже­нием де Бофор задал вопрос, которого столько добивалась Элизабет, заранее подготовив на него ответ.

- Зурейма должна оставаться пленницей, свободной от ка­ких-либо домогательств со стороны де Сен-Поля или дру­гих молодых людей. А вас, ваша светлость, я прошу, покорнейше прошу, оказать Зурейме защиту и покровительство. Как мож­но уступать или дарить, не знаю, как вы зовете подобные поступ­ки, чуть ли не единственную даму графу де Сен-Полю, когда на корабле столько знатной молодежи, которая не меньше графа желает женского общества. Отдавая Зурейму одному из них, вы не только возбуждаете всеобщую зависть и ненависть к осчастлив­ленному вами, но и подрываете свой авторитет предусмотритель­ного и заботливого командующего.

- Черт побери, сударыня! О, простите, сорвалось ненароком. У вас не женский ум. Вам следовало бы родиться мужчиной.

- Быть мужчиной с моей внешностью слишком опасно! - рас­смеялась Элизабет.

- О, конечно, конечно. Ваша божественная красота, красота опьяняющая, волнующая не только кровь мечтателей и поэтов, но и серьезных государственных мужей... Сударыня, я обещаю вам: граф де Сен-Поль более не придет ни к Зурейме, ни к вам! Ваша подруга может спать спокойно до самой Кандии.

Обрадованная Элизабет хотела в самых восторженных выражениях поблагодарить его светлость, но дальнейшие слова герцога заставили её изменить свое решение.

- Но, сударыня, - де Бофор замялся, подыскивая подходящие для столь щепетильного дела слова. - Должен же и я иметь что-то от нашей сделки.

- Фи, ваша светлость, вы торгуетесь как на базаре, - пренебрежительно, с известной долей нахальства, заметила красавица, смущая герцога темно-синими изумительной глубины и чисто­ты невинно-наглыми глазами.

- Сударыня! Черт возьми!.. - де Бофор вскочил со стула. Большой и разгневанный он был страшен, но не для хитрой англичанки, которая не без умысла вызвала взрыв, желая извлечь из беседы максимум пользы и безопасности для своей персоны.

- Ваша дерзость переходит всякие границы! - продолжал брызгать слюной и потрясать руками его светлость. – Вы, милоч­ка моя, видно забыли, что говорите с членом королевского дома Франции.

- О, сир! - притворщица мгновенно преклонила голову и колени перед возмущенным принцем. - Прошу вас великодушно простить мою необдуманную вольность.

Смиренный вид ослепительной красавицы, которая еще секунды тому вела  себя вызывающе, прикрывая свои требования внешней формы просьбы, подействовал на де Бофора, как подарок из золота на монаха, и мгновенно укротил эту буйную и вспыльчивую натуру.

- Хорошо, я вас прощаю! Встаньте дитя мое, - герцог с легким дрожанием, в котором угадывалось нечто большее, чем удо­вольствие от нежного прикосновения к плечам красивой женщины, поднял Элизабет.

- Дитя мое, - герцог был милостив, ласков и вежлив, словно перед ним стояла, по меньшей мере, царственная особа, - никогда не гневите льва. Это небезопасно даже с вашей зачаровывающей красотой. Вы так прелестны, так обольстительны... - его свет­лость попытался поцеловать красавицу, но она ловко вывернулась из его объятий.

- О, ваша светлость! - невинным голосом воскликнула Элизабет, отступая от герцога на шаг. - Вы сами только что признали, что иметь дело со львом рискованно: могут съесть.

- Вы опять смеетесь надо мной! - герцог от возмущения топнул ногой.

– Как можно, ваша светлость!? - взгляд красавицы был безгрешней взгляда девы Марии в момент, когда она доказывала, что понесла сына в непорочном зачатии.

- Хватит! Я не намерен больше терпеть ваши на­смешки! Я желаю, - в голосе де Бофора послышались нотки бар­ственного каприза и надменной величавости, столь характерной для очень знатных лиц, - чтобы вы стали моей любовницей. И не вздумайте отказываться. Не забывайте, с вами говорит принц Фран­ции, желания которого не обсуждают, а выполняют. А я желаю: пока вы присутствуете на моих кораблях, вы будете моей! Слышите, моей! Такова моя воля! - Де Бофор горделиво поднял голову и покрутил ус.

Элизабет стала серьезной. Она гордо выпрямилась, холодно и твердо (тверже не бывает и алмаз) посмотрела на возбужденно­го герцога и почтительно, но смело заявила:

- Вы можете убить меня, ваша светлость. Можете лишить свободы, подруги, блестящего окружения, но требовать от меня любви, ласк и утех Венеры вы не вправе. Для этого ваш титул и ваше положение недостаточно высоки. Один господь бог может требовать от своего раба телесную и духовную дань! Но ни один смертный, пусть им даже будет сам папа римский, не смеет взять на себя обязанности и права Господни! Решайте, ваша светлость, я уйду из вашей каюты по доброй воле, как уважающая вас дворянка, или меня уведут под конвоем ваши солдаты, как оскорбленную, прези­рающую вас и призывающую на вас гнев божеский и дьявольский, рабыню! Хотя не знаю, как вы в последнем случае, объясните мой арест своим офицерам и гостям, в частности, легату его святейшества, кардиналу Монтичелли.

Де Бофор гневно сверкнул глазами.

- Как!? Вы опять мне дерзите!? Так знайте, если вы не уступите, я лишу вас своего покровительства. А без него... вы не знаете наших матросов, сударыня.

- Благодарю, уже знаю. Лейтенант Шамильи просветил, а вы напомнили, правда,                       без задней мысли, но все же...

- Молчите! Ещё одно слово и...

- Что ж, тогда я попрошу защиты у вице-адмирала. Он с ра­достью окажет её мне.

Де Бофор скрипнул зубами: англичанка была права. Д’Эстре не откажет и ради неё не побоится пойти на откры­тый конфликт с ним, с принцем Франции. А за спиной вице-адмира­ла всемогущий Кольбер. На его стороне граф де Вивонн и генерал-лейтенант флота маркиз де Галисоньер, то есть все высшие офицеры эскадры. Девчонка умна. Угрозами её не запугаешь. Надо идти путем интриг и дипломатии.

- Вы думаете д'Эстре лучше и не потянет вас в постель? - может несколько грубо и цинично, но зато откровенно высказал свою мысль герцог.

- Во всяком случае, пока вы здесь, он так не поступит. До Кандии я буду в безопасности, а там посмотрим, - не менее откро­венно ответила Элизабет.

- Вы не боитесь, что я и вице-адмирал можем договориться?

- О, нисколько! Столь красивых женщин, как я, мужчины очень неохотно делят друг с другом. Но даже если бы я и ошиблась, и вам, вопреки здравому смыслу, действительно удалось бы столко­ваться с адмиралом, то и тогда мне ничего не грозит. Не забывай­те кардинала, ваша светлость. В его лице на кораблях эскадры высту­пает сама святая католическая церковь: защитница всех обижен­ных и угнетенных.

- Ах, черт возьми, я совсем забыл о существовании этой высохшей селедки! - вырвалось непроизвольно у его светлости, когда он выслушал доводы прекрасной гостьи.

- Вы понимаете, ваша светлость, что из всех покровителей Монтичелли самый безопасный. Он находится в том счастливом возрасте, когда женщинами, как правило, уже не интересуются. К тому же он ещё достаточно бодр и влиятелен, чтобы заступиться за несчастную от любых домогательств и домогателей.

- Сам Иоанн Златоуст не сказал бы лучше, сам дьявол - откровеннее. Сударыня, должен вам объявить свое неудовольствие: вы хитрая и циничная интриганка, не имеющая за душой ничего святого.

- Позвольте, ваша светлость, если я интриганка, то, как же тогда назвать вас - вымогателем, насильником...

- Молчите! - гневно выкрикнул де Бофор. - Иначе я при­кажу матросам выбросить вас за борт, и сам папа римский мне не помешает!

- Лучше принимать морские ванны, чем подвергаться насилию, даже, если оно исходит от такого великого человека, как вы, ваша светлость.

- Вы не боитесь смерти?

- Кто же её не боится, боюсь. Только я не умру.

- Утонете.

- И не утону. Ваш флагман не единственный корабль в эскадре. То, что выбросили с одного корабля, могут легко подоб­рать моряки другого. Например, маркиз де Галисоньер, или гене­рал-лейтенант Дюкен, или граф де Вивонн...

- Ах, черт, сударыня, вы перессорите всех высших офицеров нашей армии и сорвете мне поход. Я этого не допущу.

- Разве это моя прихоть? Вы сами хотите ссоры, ваша светлость, домогаясь от меня сейчас невозможного! - невинным голосом воскликнула гостья.

- Сейчас? А потом?

- Потом видно будет! – смеясь, ответила Элизабет и про­тянула герцогу руку. - Ваша светлость, будьте же мужчиной.

- Проклятие! - воскликнул де Бофор, целуя пальцы краса­вицы. - Вы кого угодно с ума сведете.

- Неужели я так опасна? - с наивным лукавством воскликну­ла обольстительница.

- Ваш ум страшнее вашей красоты, сударыня! - воскликнул герцог и грозно добавил. – Ну, пусть теперь кто посмеет поднять на вас свои сальные глаза или похотливые руки на турчанку, я с него шкуру спущу, пусть им будет сам султан.

Впрочем, учитывая некоторое косноязычие его светлости, угроза прозвучала не столь внушительно и не произвела того впечатления на смеющуюся женщину, как того хотелось бы де Бофору.

Едва герцог закончил фразу, как вошел Оливен, и доложил:

- Граф де Сен-Поль!

- Ага! - де Бофор нахмурился. - Очень кстати. Сударыня, я вас больше не задерживаю.

- Благодарю вас, ваша светлость! - откланялась Элиза­бет, и легко, быстро, радостная и счастливая, как человек, до­бившийся труднодостижимой цели, выпорхнула из каюты, насмеш­ливо стрельнув глазами по расстроенному лицу графа де Сен-Поля. Последний угрюмо отвернулся от красавицы, с которой на­чались все его беды. Она не только помешала ему вчера и ос­корбила пощечиной, хотя и говорят некоторые, что женская пощечина это не оскорбление, а все-таки обидно, но и сейчас, наверняка, нажаловалась де Бофору.

- Граф, его светлость просит вас! - склонился перед де Сен-Полем Оливен.

- Ну-с, - тоном, не предвещающим ничего хорошего осве­домился герцог, едва кивнув на поклон де Сен-Поля, - как вы себя чувствуете, граф?

- Отвратительно. Врут турки, когда утверждают, что гашиш способствует улучшению здоровья, - де Сен-Поль попытался шуткой отвести надвигающуюся грозу.

- Кстати о гашише, граф. Где вы его достали?

Де Сен-Поль побледнел, но обмануть не решился.

- Герцог де Шато-Тьерри был столь любезен, что поделил­ся со мной своими запасами.

- Так Шато-Тьерри тоже покуривает! Ай, ай, ай! Не офицеры, а сборище терьякерщиков32.

- Только в порядке пробы, ваша светлость. Да у нас и нет больше гашиша. Того, что удалось достать де Шато-Тьерри у знакомого таможенника в Марселе, хватило каждому всего на три затяжки.

- И вы хотите уверить меня, что всего после трех затя­жек ворвались в каюту, где живут дамы и дерзко вели себя по отношению к леди Горн?

- Ваша светлость...

- Стыдитесь, граф! Так вести недостойно дворянина. Да, я, кажется, вчера обещал вам подарить турчанку?

- Вы подарили её мне! - вскричал обеспокоенный де Сен-Поль.

- Обещал, всего лишь обещал, граф. Так вот своим недостой­ным поведением вы заслужили наказание. А поэтому, сударь, Зурейма не будет отдана вам, как-то было обещано, а останется под моим покровительством.

- Но, ваша светлость!

- Все, граф, я вас больше не задерживаю.

- О, это её козни! Её! - сокрушался де Сен-Поль, покидая каюту герцога. Граф имел в виду Элизабет и строил планы мести зловредной англичанке, хотя и не ведал, удастся ли ему когда-нибудь взять реванш.

 

ВСТРЕЧА.

Удивительно холодным для этих широт июньским рассветом флот Франции, свернув паруса, медленно дрейфовал в открытом мо­ре.

Если верить указаниям лоции и опыту капитанов где-то по соседству с эскадрой простиралась искомая цель экспедиции - воспетый бессмертным Гомером, остров среди винного моря33 - Крит. Еще столетие тому он был цитаделью Венеции в её восточ­ной торговле, а ныне, если, разумеется, не считать Кандии, являлся владением воинственных османов.

Где-то рядом, если руководствоваться лоциями.

Но где именно? Самый опытный мореход французского флота  не взялся бы сейчас указать местонахождение огром­ного острова: ещё с ночи густой, необыкновенный для этих мест, туман низко стелился по поверхности спокойного предрассветно­го моря, непроницаемой мглой окутывая корабли.

Рассвет не улучшил положения - видимость оставалась отвратительной. В лучшем случае сквозь беловатую пелену проглядыва­лись контуры соседнего корабля.

Что было делать? Только ждать!

Взбешенный погодой вице-адмирал д’Эстре выражался так, что краснели бывалые морские офицеры. Впрочем, его волнение можно было понять. Он отвечал за корабли и целостность экспедиционно­го корпуса, а в тумане легко можно было наскочить на скалы, ко­торыми изобилует критское побережье, или попасть в руки турок, которые наверняка уже ждали французов и сейчас усердно молились Аллаху, призывая его погубить неверных. Им противостояли молитвы христианских священников и моряков, что просили Христа провести флот в Кандию невредимым.

Встревожено переговаривались французские офицеры. Гневал­ся его светлость – цель была уже рядом, когда каприз пого­ды, точно они у берегов Англии, а не в водах Средиземноморья, задержал экспедицию.

Тревожилась Элизабет. Ей, неопытной в морском деле, было жутковато от неопределенности и растерянности, что царила на кораблях. Один Монтичелли, который стоял рядом с красавицей, чувствовал себя уверенно среди общей подавленнос­ти. Ему, хорошо знакомому с капризами здешних широт, - некогда в далекой молодости кардинал был морским разбойником на службе у Генуи и бесчинствовал в водах Крита - не виделось ничего опасного в белесой пелене, окутавшей корабли. Монти­челли знал: пройдет час, другой и южное солнце растопит и раз­гонит пришельцев холодного севера.

Так оно и оказалось.

Вначале с востока на затуманенный небесный  свод выкатился огромный красный диск, а спустя каких-то тридцать минут его вездесущие и всепроникающие золотистые посланцы рассеяли белые хлопья, и перед глазами потрясенных французов открылись высокие горы Крита.

Черные у воды и синеватые в вершинах, они стеной выступа­ли на юго-востоке, словно мачты гигантского корабля, пущенного матерью природой в зеленоватые воды южно-европейского моря. А у их подножья - многие не поверили своим глазам, а граф д'Эстре удовлетворенно крякнул, восхищенный собственным уменьем - ле­жала крепость с гаванью, за стенами которой серели от грязи и сырости палатки и укрепления турецких войск.

- Кандия! - указал  тростью на крепость граф д’Эстре, обращаясь к герцогу де Бофору.

- О! - герцог и его офицеры мгновенно прикипели к под­зорным трубам.

Грохот орудийного салюта, который, повинуясь приказу д'Эстре, дала "Терезия", возвестил жителям и гарнизону венецианской колонии о прибытии войск найхристианнейшего короля Фран­ции, сорвал с мягких постелей турецких командующих, заставил их на время забыть покой и сладкие объятия наложниц. Ответный залп крепостных орудий показал французам, что осаж­денные ждут их с нетерпением.

С десяток венецианских галер, сторожевые и разведыватель­ные корабли республики Святого Марка34, что вели наблюдение за морем, предупреждая появление эскадр османского чудовища, выскользнули из гавани и теперь быстро шли навстречу, залпами приветствуя могучего союзника.

Элизабет залюбовалась стройными, узкими, изящно скроенными галерами, за которыми вода буквально кипела, так быстро они резали зеленоватую гладь залива.

- Гордость Республики! - как бы, между прочим, обронил Монтичелли, который заметил восторг женщины красотами открывшейся картины.

- Страшное оружие, - кардинал пожевал губами, то ли вспоминая, как в молодости дрался с подобным кораблем на своем па­руснике, то ли озабоченный мусульманской опасностью для хри­стианского мира. - К сожалению, они бесполезны на суше, а тур­ки наступают именно оттуда.

А галеры горделиво рассекали прибрежные воды, которые пенились под энергичными и ровными ударами весел. Опытные, отлично обу­ченные экипажи - недаром славились мореходы Венеции - под ко­мандованием толковых капитанов уверенно вели корабли.

Вот галеры начали останавливаться и с них спустили несколько шлюпок. Подминая под себя изумрудно-винную, покрытую солнеч­ными бликами, морскую гладь лодки направились к французским военным и транспортным судам. Там их ждали матросы и офицеры, удовлетворенные прекрасным видом тепла и света, приятных для них, жителей солнечных Марселя и Тулона, - это не гнусности северных туманов, к которым более привычны мореходы Бреста, Шербура и Нанта. Шлюпки везли лоцманов и пос­ланцев местного командования.

На борт «Терезии» по штормовому трапу ловко поднялся ко­ренастый крепыш в сером костюме из дорогого тосканского шелка, с тяжелой шпагой на боку и пистолетами за поясом. Его сопро­вождали два морских итальянских офицера. Приблизившись к герцогу де Бофору, который в окружении кардинала, вице-адмирала и высших офицеров армии и флота ждал гостя на квартердеке, вене­цианец сорвал шляпу, почтительно поклонился и на живом быстром итальянском, который не понимала большая часть присутствующих, но хорошо знал его светлость, обратился к последнему.

- Я, Антонио Дзено, генерал-капитан венецианского флота, от имени дожа35 и сената Республики, от должностных и военных лиц Крита, от имени командующих вооруженными силами Республики на острове господ Франческо Моросини и маркиза Сент-Андре де Монбрёна, их офицеров и несчастных горожан Кандии рад при­ветствовать наших доблестных и отважных союзников в водах города.

Изысканный поклон герцога и столь же изящная, по замы­слу составителя, но безобразно исковерканная косноязычностью его светлости речь явились ответным приветствием венецианцу.

Затем слово взял кардинал Монтичелли, за ним граф д’Эстре. Каждый выражал восторг храбростью сынов Святого Марка, что один на один уже много лет вели неравную борьбу с чудовищной своими размерами, экономическими и людскими ресу­рсами Оттоманской Портой36, и высказывал надежду скорой побе­ды в связи с появлением в Кандии бесстрашных французов и их прославленного полководца. Пока на мостике флагмана изощрялись в любезностях, менее говорливый, но более практичный и деловой, генерал-лейтенант де Галисоньер руководил швартовкой кораблей и высадкой армии. Повинуясь его приказам, и четким указаниям местных лоцманов французские корабли один за дру­гим входили в гавань.

Высаживаясь на городскую пристань, посланцы Франции по­падали в руки квартирмейстеров Моросини и восторженные объя­тия местных жителей. Последние, те кто остались в городе, по­тому что надеялись на победу (таких было немного) или за неимением средств к бегству (таких было большинство) за двадцать три года осады столько натерпелись от наемных голо­ворезов Республики, которые составляли основу гарнизона Кан­дии, и осаждавших город турок, что едва ли не со слезами встречали прибывшую армию найхристианнейшего короля. Греки, славяне, итальянцы с надеждой смотрели на бодро марширующих, шум­ных и говорливых галлов37, чья боевая храбрость и воинствен­ность гремели по Европе: наконец-то турок отгонят от города. Наконец-то, но об этом говорили шепотом и с оглядкой, а то и вообще мысленно, приструнят распоясавшихся наемников, наведут в Кандии порядок и покой.

Кроме жителей, бесцеремонно оттирая последних в сторону, собралось немало и любопытных: рейтары38, солдаты гарнизона, моряки военных и торговых кораблей, маркитантки39, возлюбленные наемников и прочий сброд, что кормится у воинских лагерей. Эти пришли не радоваться, не приветствовать прибывших союзников, нет, их влекло любопытство и желание позубоскалить.

- Вот пугало, только воробьев пугать! - хихикнула помятая красотка в темном платье с большим вырезом на груди, указывая своим спутникам из пешего мушкетерского отряда на франтоватого и изящно одетого французского офицера.

- Тише ты! - оборвал её сожитель. - Не ори так громко, а то услышит.

- Ну и что? - перебил его товарищ. - Пусть только сунется.

- Много ты понимаешь. Не знаешь ведь французов, а лезешь. К тому же, ещё и на дворян.

- Фи, нашел кого бояться.

- Хе, хе, а ещё мушкетер.

- Потому и мушкетер, а не рейтар, что боится! - вмешался наемник из кавалерийской части гарнизона. - То ли дело мы, рейтары, нам что дворяне, что крестьяне...

- Красиво маршируют, - перебил его товарищ, указывая на стройные ряды наваррской пехоты, которые, четко печатая шаг, поротно углублялись в городские улицы.

-А толку! - пожал плечами швейцарец. - Вот если б они так же четко действовали в бою, да разбили турок.

- Жди, разобьют! - скептически усмехнулся рослый немец­кий рейтар.

- Приехали своими телами кормить местное воронье. - под­дакнул своему приятелю подданный испанских Габсбургов40.

- Вовек им не снять осады!

- Кто знает, - возразил один из солдат. – Я, господа, видел французов в деле при Сен-Готарде41. И, хотя, как говорят, турки приняли их за девушек (в окружающей толпе раздался веселый смех и прозвучала чья-то реплика: "Немудрено"), французы так дали, что от сарацин только перья летели. И чего скрывать правду. Если б не храбрость принцев Конти и их дво­рян, неизвестно, господа, чем бы закончилась битва. Не спорю, вонь от галлов порядочная, но в храбрости им не откажешь.

- А я о чем говорил! - обрадовался солдат, чья возлюблен­ная так неосторожно насмехалась над костюмом французского офицера.

- Господа, взгляните, командующий!

- Где?

- Где? - завертелись и запрыгали дамы, пытаясь хоть что-то разглядеть из-за широких спин сожителей.

- Вон слева. Видишь, группа офицеров и среди них наш капитан, - объяснял какой-то рейтар своей девушке. Но последняя из-за невысокого роста только отчаянно тянулась на цыпочках, а потом плаксиво сказала:

- Фриц, мне не видно!

- Сейчас будет видно! - рейтар сделал шаг вперед и оттолкнул в сторону мушкетера-итальянца. - Посторонись, каналья, здесь мы станем.

Мушкетер пошатнулся: его едва успели подхватить товарищи, - злобно посмотрел на рейтара и еле слышно процедил:

- Горшок железный.

- Паршивый макаронник! - взревел разгневанный рейтар, у ко­торого оказался на редкость тонкий слух, и кулаком ударил ита­льянцу в зубы. Мушкетер упал. Его товарищи рванулись, было, на рейтара. Последнему на помощь поспешили рослые немецкие кавалеристы - не миновать бы всеобщей свалки, если бы между драчу­нами не выросла сухопарая фигура капитана Орсеоло, начальника личной охраны Моросини.

- Назад, собаки! - рявкнул Орсеоло. - Стоять тихо! И за­помните, кто будет шуметь - расстреляю на месте.

С угрюмым ворчанием отступили мушкетеры от рейтара и его товарищей. А пострадавший выплюнул кровавый сгусток вместе с выбитыми зубами, поднялся на ноги и глазами, горящими от ненавис­ти посмотрел на рейтар и капитана, что вздумал наводить дисциплину. Но выступить не посмел. Побоялся.

 

- Проклятие! - де Сен-Поль с тревогой посмотрел на берег: в облюбованном им для высадки месте толпилось десятка три горожан, - и нервным движением поправил шпагу, что слегка сбилась при посадке в баркас.

- Чем вы так раздражены, граф? - к де Сен-Полю, осторожно балансируя между гребцами и рискуя при неосторожном движении оказаться за бортом, подошел де Ла-Фельяд.

Однако де Сен-Поль не обратил на де Ла-Фельяда никакого внимания. Он приложил ко рту руки и закричал, обращаясь к офи­церу пикардийского полка, чьи пикинеры как раз высаживались на берег.

- Сериз, дорогой! Будьте добры, отгоните прочь свору тузем­цев! Они мешают нашей высадке!

- Ба, граф, я вас не понимаю, - развеселился де Ла-Фельяд. - Так грубо обойтись с людьми, что искренними объятия­ми желают выразить восторг вашей персоне.

- Благодарю. Чтобы мне смяли прическу, на которую я убил целое утро? Нет уж, увольте? О-о! Браво, шевалье, браво! Так им! Так! - подбадривал де Сен-Поль солдат в сине-белых мундирах, которые весьма бесцеремонно оттеснили кандийцев от пристани.

- Шевалье, я ваш должник! - такими были первые слова графа де Сен-Поля при вступлении на землю древнего Крита.

- Не стоит внимания! - отозвался де Сериз и тут же выругался. - Ах, каналья, прорвался таки!

И шевалье направился, было, к наемному солдату в кожаных латах, какие обычно носили немецкие и итальянские офицеры, служившие в гарнизоне Кандии. А неизвестный, что, растолкав пикардийцев, увидел де Сен-Поля и закричал нечто несуразное, радостное на родном (для прибывших) французском языке.

- Тысяча чертей! - вскричал де Сенвиль, что только сошел с другого полубаркаса.

- Клянусь богом! - ещё громче загремел де Ла-Фельяд, вглядываясь в набегавшего наемника. - Никак Жак де Брезе.

- А! - несколько разочаровано вздохнул де Сен-Поль. - А я то думал...

Что он думал, приятели так и не узнали, так как в следующую минуту де Брезе налетел на французских офицеров, и так бурно принялся их приветствовать, что смял больше париков и причесок, камзолов и манжет, чем сумели бы сделать все жители Кандии вместе взятые, а не те жалкие тридцать-сорок человек, которые были по требованию де Сен-Поля отогнаны пикардийцами.

- Давно вы здесь? - спросил де Сенвиль, выбираясь из объятий приятеля, и тайно сокрушаясь о своем костюме, нема­ло потерявшем от соприкосновения с жестким панцирем де Бре­зе.

- Второй год.

- И как? - вопрос де Жуанвиля.

- Непередаваемо!

- Ещё наши есть? - это уже де Сен-Поль, мысленно проща­ясь со своим новым камзолом, на который неосторожный де Брезе присадил огромное грязное пятно неизвестного происхожде­ния: оно перешло с его нагрудника.

- Как же, как же, есть. Граф де ла Моль. Слышали о таком? Да бросьте переживать за свои костюмы. Они здесь совсем не­пригодны. Вы не знаете местных условий, господа. Пройдет не­деля-две и от ваших пышных нарядов останутся обтрепанные во­нючие тряпки, лоснящиеся от грязи и жира.

- Что вы такое говорите! - встревожился де Сенвиль. - Не­ужели в Кандии так плохо?

- А вы рассчитывали на рай? Тогда ошиблись, господа. Кандию сегодня можно сравнить разве с Дантовским адом. Пресной воды нет, точнее её хватает только, чтобы  напиться солдатам и жителям, остальное вычерпали, да и турки не сидели сложа руки. Мыться и купаться ещё можно - вода в заливе теплая. А вот стирать морской водой... гм, гм, попробуйте, результат уви­дите сами. Дров нет, точнее они есть... пистоль - полено.

- Как!? - вскричали пораженные офицеры. - В Кандии и нет дерева!?

- Представьте себе, господа. За двадцать три года осады жители пожгли все, что было можно, немного приложились турки, поджигая пару раз из пушек деревянные строения. Как сможете увидеть, в городе преобладают постройки из камня и глины. Немного дров доставляют из Греции, но это ненадежно, да и дорого.

- Черт побери! - проворчал де Сенвиль. - Знать бы об этом раньше.

- Что не пошли бы в поход!? - весело спросил де Жуанвиль, которого предстоящие неудобства только рассмешили, и обратился к де Брезе.

- А как по части дамского общества?

- Хо! - де Брезе расцвел прямо на глазах. - Великолепно. Полная Кандия: на любой вкус!

- О! - де Сенвиль мгновенно забыл о смятой прическе и испорченном костюме. - Где мы можем завести с ними знакомство?

- А где угодно! За деньги - на рынке: есть у нас такой для торговли пленными и девушками. За угощение - в любом каба­ке. Не нравится - могу познакомить с местными офицерами. А так как у них целые гаремы - можете купить, обменять, выиграть в карты, принять в виде подарка, если вас, разумеется, не пугает, что они уже побывали в чужих руках.

- Ха, скажете. Найти девственницу в Кандии! - усомнился де Ла-Фельяд.

- Напрасно вы так, граф. У работорговцев попадаются.

- А как на рынке? Хорошенькие? - оживился де Сенвиль.

- Всякие. Но иногда попадаются такие - пальчики оближешь.

- Что, турчанки? - спросил де Жуанвиль.

- Откуда, ради бога! Нет. В основном итальяночки и гречанки островов Эгеиды. Есть немки. Работорговцы поступают просто: набежал, наловил и привез в Кандию на продажу.

- Ловить своих, а не турчанок? - поразился де Сенвиль.

- Хе! У турок есть военный флот и, надо сказать, довольно многочисленный. То ли дело в Италии. Кто станет бояться христиан­ских кораблей или нападать на свои же итальянские знамена?

- Вот негодяи! Это же чистый разбой! - возмутился даже беспринципный де Сен-Поль.

- Ха. Представляю, что вы тогда скажете, когда увидите цены.

- Что, дерут?

- Последнюю рубашку снимут.

- О, наглость! Куда же власти смотрят?

- Они же грабеж и поощряют. От каждой сделки, с каждого проданного товара Моросини идет определенный процент в виде пошлин, а то берет и натурой. Я имею в виду девочек. Не уступил, например, торговец понравившуюся генералу девочку по той цене, что выгодна Моросини, все, не получит разрешение на торговлю, и хоть плачь. А то гляди, ещё и товар конфискуют на военные на­добности.

- А что де Монбрён? Ведь он может пресечь действия вене­цианцев.

- А его это не интересует. Мы как-то подступились к нему с жалобой на Моросини, за цены на дев. Так маркиз фыркнул, слов­но кот и заявил, что он прибыл в Кандию воевать, а не регулировать базарные цены на шлюх. Так что в этом вопросе всем за­правляет Моросини. У него большая власть.

- Ну, у де Бофора будет не меньше. Слышали: папа Климент на­значил его генералиссимусом всех войск Кандии.

- Уже знаем! - отмахнулся де Брезе, а де Сенвиль перевел беседу в деловое русло.

- Вы нам покажете рынок?

- Разумеется.

- Когда?

- Да хоть сейчас. Ах, черт, прошу извинить, господа. Забыл. Сейчас не могу. У меня через два часа встреча с графом де ла Молем.

- Так вы приходите вместе с ним, - предложил де Ла-Фельяд. - Как раз через два часа и приходите. Мы пока устроимся, а вы встретите графа и найдете нас здесь, на пристани.

- А что, идет! Господа, вы не знаете графа де ла Моля?.. Это благороднейший человек, настоящий сын войны. Кандию и её порядки знает не хуже своего родового замка. Он на острове уже не то тринадцать, не то четырнадцать лет. Он из числа тех, кто прибыл в Кандию ещё при Мазарини. С тех памятных и славных лет, когда наши мушкетеры и пикинеры42 громили осман на Крите, когда наш, тогда ещё совсем юный король грозился отобрать у нехристей все острова Эгеиды, а турецкий великий визирь Магомет Кеприли посадил графа Жака де ла Гайя в подземелье43.

- О, помню! - подал голос де Сенвиль. - Шумная была исто­рия.

- Черт побери, господа! - изумлению де Брезе не было гра­ниц. - Вы спрашиваете девочек, а у самих на кораблях... Боже! Но какая красавица!

- Не вы один такого мнения! - усмехнулся де Ла-Фельяд, а де Сенвиль заметил:

- Ай, оставьте, Жак. Это птица не нашего полета. Граф де Сен-Поль пробовал подступиться...

- И что же?

- Ещё посмотрим! - угрюмо пробурчал де Сен-Поль, бросая взгляд в сторону Элизабет, которой лейтенант де Шатонеф помогал выйти из баркаса.

- Кому принадлежит это чудо природы? Кто она? Кто счастливец, что осыпает её поцелуями?

- Это чудо природы, - де Ла-Фельяд язвительно подчеркнул последние два слова, - зовут Элизабет Горн. Бедная дворянка из Уэссекса. Дюкен отбил её у берберийских морских разбойников. За её благосклонность ведут борьбу трое: его светлость, кардинал Монтичелли и граф д'Эстре. Был и четвертый, - де Ла-Фельяд красноречиво взглянул на рассерженного де Сен-Поля, - но, увы, получил отставку. Кто из оставшихся господ добьется благосклон­ности красавицы, сказать трудно. Во всяком случае, не граф д'Эстре. С той минуты, как англичанка ступила на землю Кандии, его власть над ней закончилась. Насколько я понимаю, она не такая особа, чтобы любить без выгоды. Хотя Жуанвиль подозревает, что она оставит всех с носом и скроется целой и невредимой.

- Будь я проклят, что за женщина! В Кандии все сойдут от неё с ума!..

- Или горько наплачутся! - вставил де Ла-Фельяд.

- ...Хотя, - де Брезе покачал головой, - есть тут у нас одна штучка из венецианской знати. По красоте она, правда, анг­личанке уступает, но по взбалмошности и сумасбродству самого черта за пояс заткнет...

- Господа! - перед дворянами выросла фигуры Оливена. - Его светлость просит вас доставить госпожу Горн и её турец­кую подругу в его дом. Я покажу куда.

- Идем. Жак...

- Ждем вас через два часа на этом месте!..

 

- Что ж, с такой армией, может, и отгоним на время турок, - сказал де Монбрён своему адъютанту, продвигаясь к месту, куда шел баркас с де Бофором и Монтичелли.

- Лишь бы герцог не стал задирать нос по примеру де Ноаэля.

- Кстати, а  де Ноаэль тут?

- Кажется, я видел его у входа на пристань...

 

- Рад, рад! - почтительно кланялся, скрывая под маской ра­душия свою досаду на венецианский сенат за недоверие к его военным талантам, Франческо Моросини гостям: герцогу де Бофору, кардиналу Монтичелли, сопровождавшим их французским маршалам. - Рад встречать в Кандии посланцев столь доблестной нации, как ваша. Рад приветствовать такого прославленного полко­водца.

- Ваша слава не меньше, - герцог де Бофор, вопреки своему обычно спесивому и необузданному характеру, был отменно веж­лив...

 

- А герцог видный мужчина! -  говорила молоденькая марки­тантка подружке.

- С таким и я б не отказалась, - сходу отозвалась та.

- Может, попросимся к нему в отряд? - предложила первая.

- Только попробуйте! - раздалось за их спинами недоволь­ное ворчание рейтарского офицера. - Я вам все кости переломаю, шлюхи!

- А сам ты кто? - дерзко отозвалась вторая. - Ни одной юбки пропустить не можешь.

- Заткнись, а не то дам по морде! - предложил офицер.

- Испугалась! Смотри, как бы самому не получить!

- Что за шум? - к компании подошел лейтенант Брунеллески, рослый молодой человек с правильными, почти римскими чертами лица. Сегодня он, как и капитан Орсеоло выполнял личное указа­ние Моросини: хотя бы на пристани держать рейтар и пехоту в рамках дисциплины.

- А тебе какое дело? - дружно обрушились на лейтенанта все трое.

- Жить надоело? - сухо спросил офицер охраны Моросини. - Я лейтенант Брунеллески.

Уста разгневанных мгновенно сомкнулись, в глазах появи­лось смирение. Жить хотели все. А палаческие наклонности ско­рых на расправу телохранителей Моросини были общеизвестны...

 

- О, майн гот! - простонал какой-то рейтар, толкая в бок приятеля. - Какая женщина!

- Где?

- Среди конных французских попугаев.

- Ух! Кто бы это?

- Наверное, любовница Монтичелли. Говорят он любит моло­деньких. - высказала предположение пышногрудая девица из Рима.

- Скорее герцога. Чего бы французские офицеры охраняли любовницу итальянца.

- Взгляните, рядом ещё одна!

- Отменная фигурка. Жаль,  лицо прячет.

- Наверняка турчанка. Вишь, как кутается в чадру.

- Там ещё и третья!

- Ха, эта черная образина как раз по твоей роже1

- А он таких и любит?

- Ха-ха-ха!..

 

К Элизабет, что гарцевала на статном, отличных кровей, ска­куне в окружении графов де Ла-Фельяда и де Виллемура, несколько впереди подруги и отряда французских драгун, приданных дамам для почета и охраны, обратился де Виллемур.

- Говорят, Кандия очень здоровое место. Здесь прекрасный воздух...

- Отдающий мертвечиной! - перебил приятеля де Ла-Фельяд, шумно втягивая в себя местные ароматы.

- А вы хотите, граф, чтобы за двадцать три года осады у стен крепости не осталось ни одного разложившегося трупа?

- Фу, какая гадость! - возмутилась Элизабет. - Нашли тему для беседы.

Оба кавалера поклонились даме: желание понято.

- Дикое место, - начал после некоторой паузы молчания граф де Ла-Фельяд.

- Осколок цивилизации! - возразил де Виллемур.

- Цивилизации? - де Ла-Фельяд усмехнулся. - Посмотрите на бородатые рожи местных туземцев или наемников венецианского гарнизона, и вы поймете, что когда Музы осыпали нас своими дарами, они обошли стороной эти забытые места.

- Но великий Гомер упоминает Крит, как державу, где процве­тали науки и искусство! - возразила Элизабет.

- Крит древних эллинов, искусных учителей римлян и европейской цивилизации не имеет ничего общего с Критом Венецианским - гнездом морских разбойников из потомков арабов, киликийцев, итальянцев и прочих варварских народов!

- Кто варвары? - возмутился де Виллемур. - Итальянцы, создав­шие статуи Давида и Аполлона, построившие собор святого Петра в Риме, дворец Фоскари и гробницу Лоренцо Медичи? Или арабы, созда­тели удивительной Альгамбры, потрясающей наше воображение и поныне, строители замка Алькасар, знатоки древнейших наук, давшие миру Авицену, Авероэса и других?

- Я говорю не о жителях цивилизованных равнин Италии и мусульманского мира, - поморщился де Ла-Фельяд, - а о тех отбросах, что бежали к этим диким скалам, спасаясь от правосудия, или для грабежа и разбоя.

А к Зурейме, что ехала чуть сзади подруги, кутаясь в чадру и краснея от мысли, что раза два сильным порывом ветра её лик был открыт перед неверными, неожиданно для всех, из толпы мест­ных жителей пробрался худой высокий грек.

- Госпожа, - пошел он рядом с лошадью Зуреймы, - я Захарий. Некогда служил вашему батюшке, светлейшему капитан-паше.

Грек незаметно сунул в руку пораженной женщины грязный об­рывок материи.

- На нем вышит мой адрес. Если понадоблюсь, сообщите. Синан-паша под Кандией!

Грубый пинок в спину отбросил грека на землю, к огромному восторгу наемников, что столпились по обеим сторонам улицы. На упавшего Захария наезжал граф де Сен-Поль.

- Грязное животное, что тебе здесь надо?

Но грек, проявив завидные для его возраста ловкость и проворство, внезапно вскочил на ноги и затерялся в толпе прежде, чем де Сен-Поль успел ему помешать.

Граф громко выругался и подъехал к Зурейме, которая уже ехала подле Элизабет и её кавалеров.

- Сударыня, - изящно поклонился де Сен-Поль англичанке, - будьте любезны, спросите турчанку, что хотел от нее этот грязный грек?

Элизабет обратилась по-арабски к подруге. Некоторое время они говорили между собой, а потом англичанка удовлетворила лю­бопытство французских дворян.

- Он просил у неё милостыню.

- А она?

- Не дала.

- И правильно сделала! - воскликнул де Виллемур, а де Сен-Поль недоверчиво усмехнулся, и с этой минуты ни на миг не отъез­жал от Зуреймы, пока их отряд не достиг дома, снятого для его светлости герцога де Бофора. Здесь женщин ждали Оливен, еда и от­дых.

 

ВЫБОР.

Едва Элизабет с помощью графа де Виллемура спешилась, как к ней обратился Оливен.

- Госпожа, позвольте мне проводить вас в ваши покои.

- Разве Зурейма будет жить не со мной? - резко спросила Элизабет, удивленная, что её разлучают с подругой.

- Она будет жить в другой части дома.

- Но, я хочу жить вместе с ней!

- Ничего не могу поделать, - развел руками Оливен. - При­каз его светлости.

- Ладно, я буду говорить с ним сама. Зурейма, милая, мы рас­стаемся ненадолго. Я только взгляну на свои покои и тут же прой­ду к тебе.

Турчанка в знак согласия наклонила голову и пошла следом за лакеем по имени Мишель, а Элизабет стала прощаться с офицерами.

 

Спустя несколько минут Оливен распахнул высокие узорчатые двери и повернулся к Элизабет:

- Ваша комната, госпожа.

Англичанка холодно посмотрела на бесстрастное лицо лакея, переступила порог… и остановилась, замерла, восхищенная чудом, открывшимся перед ней.

Высокая зала, с окнами, частью забитыми щитами на месте вы­битых стекол, но пропускавших достаточно дневного света, перели­валась яркими красками прекрасной живописи. Несколько потускневшие, потрескавшиеся от времени, заложен­ные в месте пролома кирпичами, стены были расписаны божественными мотивами рукой христианского мастера. Испещренные выбои­нами и грязными пятнами они подробно излагали библейские ска­зания о сошествии Христа на землю, его мученических страданиях и вознесении. Но не эти, многократно виденные, стареющие росписи привлекали внимание, будоражили душу, вызывали ни с чем несравнимый вос­торг восхищения прекрасным, а мраморный пол, выложенный греко-римской мозаикой, сюжеты которой дополняли четыре античные скульптуры по углам.

Первая скульптура изображала Дафну, убегающую от Аполлона, вторая - Дафну, настигнутую богом, третья - умиротворенную нимфу, четвертая - расставание Дафны и Аполлона44.

- Прозрачный намек! - подумала Элизабет, отрывая взгляд от скульптур.

А под ногами оживал волшебный мозаичный мир: резвились в прозрачных речных водах нимфы45, дразня поджидающих их на берегу сатиров46; среди прекрасных лугов Лация предавались утехам Венеры47 пастухи и пастушки, а за ними, в самом углу на зеленых холмах у входа в пещеру на роскошном ложе пастуха Адо­ниса возлежала сама богиня любви и красоты.

Посреди комнаты, величественно взирая на окружающих, восседал на позолоченном троне пьяный Дионис48 в венке из вино­градной лозы, с рогом в одной, гроздью крупных вино - зеленых ягод в другой руке. Поставив ноги на спины прекрасных дев, он востор­гался зрелищем вакхической оргии, что разворачивалась на глазах у ошеломленного зрителя.

Элизабет поджала губы, и с пренебрежением посмотрела на безмолвного Оливена, который с любопытством наблюдал за выраже­нием лица красавицы. Если слуга де Бофора и надеялся угадать мысли гостьи, то ошибся: англичанка давно уже научилась скрывать свои думы и чувства от посторонних, чересчур любопытных, глаз.

- И я должна ночевать здесь? - сухо, с сомнением в голосе спросила Элизабет. - Это же зала для танцев, а не спальные покои!

- Приказ его светлости! - тоном не располагающим к продол­жению разговора ответил слуга.

- В таком случае потрудитесь закрыть коврами пол и убрать скульптуры или... переведите мою спальню в другую ком­нату.

- Мы закроем пол, госпожа!

- Я была права, здесь кроется какая-то ловушка. Ладно! - думала англичанка, внимательно рассматривая роскошную широкую по­стель с высоким пологом, что высилась в центре залы, и обратилась к Оливену с вопросом.

- А где апартаменты его светлости?

- Дальше по этажу! - поспешно ответил слуга, скрывая легкую досаду на столь нахальное  (по его мнению) любопытство бедной дворянки.

- Чертова дрянь, строит из себя королеву, - думал Оливен, неприязненно поджимая губы. - Напрасно стараешься милашечка. И не такие как ты смирялись с волей его светлости.

- Главное узнать, откуда исходит опасность, - размышляла Элизабет, - а там я что-нибудь придумаю и оставлю герцога с носом.

- Куда ведет эта дверь? - спросила англичанка, разгля­дывая неширокую потайную дверцу, что белела между туалетным столиком и скульптурной группой прощания бога с нимфой.

- Изнутри ни замка, ни задвижки. Неспроста это, - думала Элизабет.

- Она забита, - с некоторым запозданием ответил Оливен.

- Забита? - красавица подошла к двери и попыталась её открыть. Тщетно.

- Может и забита, - согласилась англичанка и сурово посмо­трела на Оливена.

- Я пройду к Зурейме, а вы позаботьтесь о коврах.

- Слушаюсь! - поклонился слуга, скрывая под маской смирения свое возмущение "наглостью приблудной нищей".

 

В комнате турчанки, очень тесной после хоромов Элизабет, англичанку ждала предвъездная неразбериха. Сваленные в кучу подушки, одеяла, личные вещи (из тех что не были разграблены фран­цузами) Зуреймы и её детей, среди которых с довольным, веселым смехом любопытства ползали мальчики. Фатима ловко сворачивала одежду и укладывала её в шкафы и комоды, которых стояло у стены целых три. Сама же владелица комнаты стояла лицом к открытому окну, и что-то задумчиво рисовала пальцем на подоконнике.

- Зурейма, - Элизабет подошла к подруге, - как вы тут?

Супруга Селима не ответила: лишь бросила быстрый, испытывающий взгляд на прекрасную дочь Альбиона.

- Что с тобой, Зурейма?.. У тебя плохое настроение?.. Или, может, тебя кто обидел?

- Синан-паша под Кандией! - неожиданно для англичанки сказала Зурейма.

- Синан-паша? Кто он?

- Старый друг моего брата. Красивый и благородный человек. Когда-то я была влюблена в него, и мы даже несколько раз встречались. Вспомни, я рассказывала о нем в Алжире. Сейчас он здесь, под стенами Кандии. Привел свои отряды на помощь визирю. Синан - наместник Египта.

- Откуда тебе это известно?

- Со слов Захария. Помнишь нищего грека, что подходил ко мне на пристани. Когда-то он был слугой моего отца.

- Он что - турецкий шпион? - довольно резко спросила Элизабет.

- Откуда я могу знать? - пожала плечами Зурейма.

- И то верно. Что он ещё успел сказать тебе?

- Обещал вывести к Синан-паше, если я пожелаю.

Элизабет задумалась.

- Помочь подруге? А почему бы и нет? 3ащитила же её Зурейма в Алжире от домогательств Мохаммед-аги и Челибея. Герцог будет в ярости! Ну и что? А кто узнает?

- Он сказал тебе адрес?

- Да.

- Называй!

- Зачем?

- Я схожу к нему и узнаю, когда он сможет вывести тебя из города.

- О, Лейла! - Зурейма вдруг расплакалась и покрыла поцелуями Элизабет.

- Ну, ну! Перестань!.. Всю замочишь! - англичанка осторожно отстранилась от подруги. - Жди и готовься к бегству. Я скоро вернусь. Так, где же адрес?..

 

У входа в дом, наблюдая за работой слуг его светлости, ску­чала группа молодежи из свиты герцога. Они уже успели ознакомиться со своими комнатами и теперь не знали чем заняться: то  ли пойти бродить по Кандии, то ли ждать де Бофора.

Появление Элизабет вызвало среди них оживление. Двое или трое поспешили навстречу, чтобы выразить красавице свое почтение.

- Благодарю вас, господа, благодарю, - дарила вежливые улыбки Элизабет.

Она прошла сквозь расступившихся молодых людей и, неожидан­но для всех, обратилась к барону де Жуанвилю, который был занят созерцанием усилий лакеев. Последние, чертыхаясь и обливаясь потом, как раз тащили огромный комод.

- Барон, вы не могли бы оказать мне услугу?

- Я!? - худое и длинное лицо де Жуанвиля стало ещё длиннее.

Среди товарищей барона прошелестел ропот недоумения и недовольства.

- К вашим услугам, миледи.

- Мне необходимо побывать в городе, и я прошу вас прово­дить меня.

- К вашим услугам! - барон даже слегка покраснел, настоль­ко он был польщен неожиданным вниманием к его скромной персо­не со стороны столь ослепительной красавицы. Лица его друзей, напротив, выражали ничем неприкрытую досаду.

- Прошу! - предложил барон сильную руку...

 

- Как вы находите, господа? - спросил Дено у окружающих, когда Элизабет и де Жуанвиль отошли на вполне достаточное, что­бы не слышать чужих слов, расстояние.

- Бесподобно! Предпочесть нам барона! Решительно у этой ан­гличанке дурной вкус!

- Или большой ум и великолепная проницательность. Не забы­вайте, Жуанвиль относится к той редкой породе мужчин, которые никогда не станут домогаться и требовать любви женщины, если дама того не желает. Ему достаточно короткого "нет" и, пусть это будет сама царица Савская, Жуанвиль отступит. Признайтесь, среди нас таких больше нет. И англичанка, видимо, это разгадала. Иначе, зачем бы ей понадобился барон?

- Для защиты от посягательств его светлости! - ввер­нул де Сенвиль, - Я же говорил вам, господа, его светлость ещё не раз споткнется об эту прелестницу с туманного острова.

- Как? Вы серьезно полагаете, что де Жуанвиль осмелится стать у его светлости на дороге?

- А почему бы и нет? Не забывайте, господа, Жуанвиль имел знаменитых предков и оказал важные услуги царствующему дому. Бьюсь об заклад, что Жуанвиль отправился в поход не по своей воле, а по желанию короля. Его величество никак не может простить герцогу его участия во Фронде и хочет знать о каждом шаге де Бофора.

- Это уже слишком! - возмутился Дено. - Подозревать его величество в столь низменных чувствах к такому прославленному солдату, как герцог, а барона де Жуанвиля в ремесле шпиона и соглядатая!

- Господа! - к дворянам подошел шевалье д’Орей. - Его светлость намерен осмотреть городские укрепления, и желает видеть вас в своей свите!

 

В ГОРОДЕ.

Элизабет и де Жуанвиль медленно, под руку - так пожелала англичанка - шли по Кандии, с любопытством и некоторой долей жа­лости рассматривая все вокруг. Некогда прекрасный город - гордость венецианского Крита - представлял собой удручающее зрели­ще. Разрушенные дома, заваленные грудами камней улицы... Если говорить откровенно, города в прямом смысле его слова не существовало.

Непрерывные обстрелы турок сделали свое дело. На месте деревянных строений бедноты чернели пятна пепелищ. Некогда краси­во и богато разукрашенные особняки знати представляли собой груды битого камня, или же их покосившиеся, полуразрушенные стены зияли провалами окон и дырами от прямых попаданий турец­ких снарядов. Уцелевших домов было немного, да и те сохранились только там, где были естественные укрытия: скалы или, наоборот, ямы. Согнанное с привычных мест население переселилось в подвалы, от­рыло землянки. Туда же перебрались и солдаты, вырывшие целые под­земные галереи ходов сообщения, по которым и передвигались обычно. Но сегодня! Казалось, турки решили дать городу спокойствие, напу­ганные прибытием французов, а потому молчали их пушки. День был теплый, солнечный. И немалое число обитателей подземного города оказались на усыпанных битым камнем улочках города, по которому шли барон и англичанка.

Группками гуляли солдаты, неторопливо дефилировали патрули; оглядываясь по сторонам  и прислушиваясь, не свистит ли в воздухе турецкое ядро, робко проскользнет горожанин.

Там торгуются, там о чем-то договариваются, а то и просто гнусная сцена.

- Слушай, а у тебя неплохой плащ, - остановила тройка увешан­ных оружием бородачей, судя по выговору немцев, случайного прохоже­го - мужчину средних лет.

- Под-дари! – заикаясь, подхватил другой.

- Конечно же, он сделает это с удовольствием, - рассуждал третий, развязывая шнурки, державшие плащ на плечах оробевшего горожанина.

- Я не ошибаюсь, ты, кажется, хотел подарить нам свой кошелек, - заявил один из солдат.

- Да, да, господа, берите, - итальянец дрожащими руками отце­пил кошелек от пояса.

- И куртку тоже? - пробасил третий, ощупывая грубую, но проч­ную материю черного кафтана, но его перебил первый.

- Сматываемся, патруль!

И трое бородачей исчезли среди развалин.

- Ограбили, убили! - завопил горожанин при виде телохрани­телей Моросини, а де Жуанвиль и Элизабет свернули на другую улицу: им вовсе не улыбалось описывать патрульным виденное, тем более (де Жуанвиль был уверен), что все это бесполезно и гра­бителей не найти.

Но здесь их ждала ещё «лучшая» сцена.

Рослый итальянский наемник приставал к хорошенькой девушке-маркитантке.

- Либушка, сколько можно издеваться над человеком? - спра­шивал итальянец девушку.

- Пусти, пес! - вырывалась маркитантка из крепких мужских рук. - Я не для тебя!

- А чем я хуже Рагнара или Меркуцио, или сопляков из отряда Антонелли? - обиделся собеседник. - Им можно, а мне нельзя!? И солдат попытался укусить девушку за шею.

- Да как ты смеешь, козел паршивый! - вскричала маркитантка, предпринимая бешеные усилия вырваться из цепких лап привычного к грабежу и насилиям молодца. - Я пожалуюсь Рагнару!

- Плевал я на твоих приятелей! - пробормотал итальянец и предложил. - Тут поблизости есть укромный пустынный домик...

Закончить свою мысль солдату не удалось. Силь­ная рука схватила его за ворот, потянула.

Насмерть перепуганный молодец торопливо бросил девушку, резко обернулся, вырываясь из рук неизвестного, и застыл в изумлении: перед ним стоял незнакомый офицер хрупкого сложения.

- Вы оскорбили даму, негодяй! - сказал он на ужаснейшей смеси итальянского, гасконского и французского, и потянул рапиру.

Итальянец, молодец крепкого сложения, несомненно, сильный и задиристый, с презрением посмотрел на невысокого и щуплого француза.

- Я отучу тебя, мокрица, совать нос не в свои дела! - сказал он и достал из ножен внушительных размеров эсток49.

Маркитантка, привычная к подобным сценам, отошла в сторону, чтобы случаем самой не пострадать в разгоравшейся ссоре. Заинтересованные, остановились де Жуанвиль с Элизабет и ещё пара случайных прохожих. В офицере де Жуанвиль признал Шарля де Лануака, корнета из Наваррского пехотного полка, его хорошего знакомого по походу на Джиджелли, и сказал спутнице:

- Пропал итальянец!

- Вы уверены? Такой рослый молодец.

- Я слишком хорошо знаю Лануака, чтобы сомневаться в исхо­де поединка.

Словно в подтверждение слов барона Шарль де Лануак стал в позицию. Итальянец же, что впервые встречался с представителем воинственной Гаскони, даже не потрудился изготовиться к защите.

- От кого? От какого-то хиляка? Я раздавлю его одной рукой! - и наемник Моросини размашисто замахнулся тяжелым эстоком. Будь его противник такой же бывший крестьянин, как и он, воз­можно, подобная тактика ведения боя имела бы успех, а так, быстрый клинок рапиры вошел в горло итальянца раньше, чем он успел опус­тить свое оружие. Поверженный упал лицом в уличную пыль, а девуш­ка слабо ахнула.

- Сударыня, - гасконец галантно поклонился, - позвольте вас проводить.

- Я согласна идти с вами! - с готовностью подставила руку маркитантка.

- Где вы живете? - осведомился де Лануак.

- Где придется, - последовал бесшабашный ответ. - Сегодня, например, я буду жить в вашей палатке.

- О! Я польщен!..

- Молодец! Знай наших! - удовлетворенно воскликнул де Жуанвиль, и взял красавицу под руку, приглашая продолжить путь.

- Храбрый малый! - одобрила действия гасконца и англичан­ка.

А улица вновь нырнула с холма к морю, где в низине, защищенной от турецких ядер, расположилось несколько уцелевших домов. У одного из них виднелись многочисленные патрули.

- Резиденция Моросини. - узнал барон развевающееся над входом знамя, и обратился к проходящему горожанину на весьма приличном итальянском языке.

- Где мы можем найти дом грека Захария? Горожанин, что, было, испуганно шарахнулся от офицера, облег­ченно вздохнул и пояснил, указывая перстом.

- Если господин офицер и высокородная дама спустятся по этому откосу и минуют тот дворик, то следующий дом с кошкой над дверью и будет домом Захария Кританоса.

- Благодарю! - де Жуанвиль бросил за услуги мелкую монет­ку, и они с Элизабет начали спускаться вниз.

 

А в доме Моросини шло совещание.

- Таким образом, - подводил итоги маркиз де Монбрён, - прибытие французской армии дает нам возможность завтра утром нанести поражение туркам и снять, наконец, с города осточертевшую всем осаду.

Де Бофор, Монтичелли, Роспильози и Иосия фон Вальдек удов­летворенно закивали головами. Франческо Моросини скептически улыбнулся.

И тут дверь с шумом распахнулась, а в комнату ворвался разъяренный Лион, второй капитан Республики.

- Послушайте, герцог! - закричал он высоким фальцетом, обращаясь к высокому гостю. - Молю вас, остановите своих наглецов! Это же черт знает что! Ещё и трех часов не прошло, как ваши головорезы высадились в городе, а уже убито шесть наших офицеров и дюжина ранены. Это же какое-то повальное дуэльное бешенство. Если так пойдет дальше, через две недели турки возь­мут Кандию голыми руками. Её просто некому будет защищать!

- Что вы говорите ! - всплеснул руками Монтичелли и с укоризной посмотрел на де Бофора.

- Надо наказывать мерзавцев! - прохрипел провведитор50 Бартоломео Гримальди, а маркиз де Монбрён недовольно встопорщил усы.

- Шевалье, - подозвал к себе д'Орея, только что вошедшего в комнату, де Бофор, - немедленно сообщите по войскам приказ: дуэлянтов вешать на месте!

- С обеих сторон, - вмешался генерал - провведитор51 Моросини и поправил французского командующего. - Только не вешать, а рас­стреливать.

И внес извиняющую ясность в свое распоряжение.

- Ваше высочество не ведает, что Кандия лишена растительнос­ти, а виселиц на всех не хватит.

- Расстреливайте, д'Орей, расстреливайте! - устало махнул перчаткой де Бофор. - И чтобы через час мне в городе были тишина и порядок.

- Лейтенант, - обратился к своему офицеру Моросини, - вы будете сопровождать шевалье и наказывать забияк из числа наших солдат.

- Слушаюсь, экселенц! - вытянулся Брунеллески.

- Можете не сомневаться, ваше высочество, порядок будет! - почтительно поклонился д'Орей...

 

- Подождите меня здесь! - попросила Элизабет барона де Жуанвиля, когда они достигли ворот нужного им дома. - Я сейчас.

Англичанка быстро поднялась на крыльцо и застучала в двери. Бесшумно открылась створка, обычная в домах Востока и Запада, для стран и местностей, где много жулья, и в неё выглянуло смор­щенное лицо Захария.

- Что угодно, госпожа? - спросил грек по-итальянски.

- Я от Зуреймы. Мне необходимо с вами переговорить, - не­громко ответила Элизабет на жаргоне берберийских морских разбойников.

- О! - изумился грек, и голова его исчезла, чтобы  через пару секунд впустить  в дом удивительную гостью, франкскую красавицу, знающую наречие пиратов Алжира и Марокко.

Элизабет кивнула барону, на что тот ответил понимающим взглядом и демонстративно достал часы. Англичанка же вошла в дом.

- Кто это? - недовольно спросил Захарий, который уже мы­сленно прикидывал, сколько можно содрать с турок за подобное чудо природы.

- Мой сопровождающий, барон де Жуанвиль, человек способный достать предателя из под земли и с живого содрать шкуру! - небрежно ответила Элизабет, читая мысли грека так же ясно, буд­то раскрытую книгу.

Захарий, на которого титулы производили столь же глубокое впечатление, как и богатство, ещё раз почтительно поклонился англичанке и провел её в горницу: убого обставленную и немытую комнату, где кроме старого стола и нескольких покореженных табуретов ничего не было.

- Непримечательное лицо, ничем непримечательный дом, нищая обстановка - трудно подумать, что этот человек бывший слуга знатного вельможи и, возможно, турецкий шпион, - прикидывала Эли­забет, оглядываясь по сторонам.

Захарий, стоя, вопросительно взглянул на гостью.

- Я не стану говорить кто я, не стану интересоваться вами. Для  меня достаточно рекомендации Зуреймы, а потому перейдем сразу к делу. Зурейма хочет бежать из плена. С нею служанка и двое сыновей. Дочь капитан-паши интересуется, когда вы сможете переправить её с детьми в расположение турецких войск?

- Можно этой ночью!

- Отлично, как раз что надо, - обрадовалась Элизабет. - Тогда обсудим детали.

- Чего тут обсуждать. Вы приводите Зурейму и её детей к моему дому, а я вывожу её из города.

Элизабет отрицательно покачала головой.

- Это невозможно! Меня никто не выпустит ночью из дома, а сама Зурейма не найдет. К тому же, выйти из дома герцога, когда стемнеет, будет непросто. Я предложу вам другой план. Вы подходите через час к дому герцога де Бофора. Знаете где это?

- Найду.

- Я организую прогулку Зуреймы, её детей и рабыни за преде­лами дома, отвлекаю на себя охрану, а вы тем временем уводите с собой Зурейму и прячете у себя в доме до наступления темноты.

- Ох, ох! - заохал грек, ерзая на жалобно скрипящем стуле.

- Боитесь? - с презрением спросила Элизабет.

- Не так, чтобы... но риск, - продолжал стонать Захарий.

- Я укреплю вашу храбрость, - поморщилась Элизабет с пре­небрежением и положила на стол серебряную  бонбоньерку - пода­рок д'Эстре. - Это вам за риск.

После тщательного осмотра дорогая вещь исчезла в глубоких карманах Захария, а грек излечился от своей болезни.

- Я согласен, госпожа! За углом дома де Бофора дочь высокородного капитан-паши будут ждать мои сы­новья.

- Как я узнаю, сдержали ли вы свое слово?

– Если все будет удачно, завтра утром вам передадут половинку мангура52.

- Хорошо! – поднялась Элизабет. – Ждем вас через час.

- Обязательно, госпожа, обязательно, – закланялся грек, провожая знатную гостью к выходу.

- Я не долго заставила вас ждать? – с милой улыбкой осведомилась Элизабет у прогуливающегося перед домом де Жуанвиля.

- О, нет! Сущие пустяки, – барон галантно предложил руку. – Домой?

- Нет. – Элизабет лукаво прищурилась. – Я хочу прогуляться по городу…

 

Маркиз де Монбрён вышел навстречу гостю и дружески взял его под руку.

- Граф, вы мне очень нужны. Только вы, мой друг, с вашим хлад­нокровием и бесстрашием можете выполнить поручение, которое я хочу вам дать. Но для начала введу вас в курс дела. Заранее про­шу извинить, если буду говорить слишком много и не по существу, но уж слишком тяжкая миссия выпала на мою долю, друг мой. Вы помните историю де Вилля?

- Очень хорошо. Маркиз вздумал вводить в Кандии свои поряд­ки, а это вызвало противодействие гарнизона, и ему пришлось уехать. Многие из нас тогда сожалели об этом.

- Боюсь, что и мне придется последовать примеру маркиза.

- Упаси вас бог, маркиз! Кто же тогда будет сражаться с осма­нами!? Умоляю вас, не делайте этого! Ведь только ваша слава, ваша доблесть поддерживают в нас мужестве противостоять визирю. Уве­ряю вас, стоит вам покинуть крепость, как за вами последуют все храбрейшие офицеры. Останется разве что только сброд Моросини.

- Моросини! Да, именно Моросини. Вся беда в том, что эти вене­цианские лавочники до сих пор не поняли, что без нашей помощи, без цвета европейского рыцарства, Кандии им не удержать. И вместо того, чтобы с благодарностью принять предлагаемую помощь, они всячески вредят нам, ослабляя и без того немногочисленные ряды защитников. Антонио Барбаро оклеветал де Вилля. Франческо Моросини пишет доносы на меня. Спасибо Бартоломео Гримальди. Не будь сего достойного генерала, мне довелось бы отправиться в Венецию. К счастью Гримальди и Лион защитили меня в сенате, и Моросини заставили умолкнуть, заставили действовать со мной вместе. И в это самое время, когда с таким трудом было достигнуто единство командования, черт принес герцога де Ноаэля. Не спорю, он храбр и честен - этих достоинств  у него не отнимешь - но нельзя же, в самом деле, думать, что если ты офицер гвардии, то значит ты уже опытный и умный военачальник, и можешь оспаривать приказы командующего. А Ноаэль именно этим и занимается. Чертов гвардеец, все кар­ты спутал. Хорошо хоть на этот раз Моросини выступил на нашей стороне. Точнее выступал.

- Как, он снова интригует?

- Боюсь, на этот раз хуже. Пока Ноаэль был один, мы с ним кое-как справлялись. Но после появления Бофора положение резко из­менилось. Страсти снова разгорелись. Дело доходит едва ли не до открытых оскорблений. Герцог де Бофор мнит себя новым Цезарем и требует передать ему все командование. Конечно, не спорю, семь тысяч храбрецов из Франции большая помощь, но надо же и совесть иметь. Не зная противника, местности, обстановки... Хотя, какая может быть совесть у принцев королевской крови. Только спесь и непомерное честолюбие. Но, я не за этим вас пригласил. Короче, появление герцога и его притязания на верховное командование, выдвинутые на военном совете, сегодня всех рассорили. Больше всех, как обычно, опять недовольны Моросини и его сторо­нники. И я считаю, что они правы, но... Эх, о чем говорить граф. Я знаю, друг мой, вас как достойного дворянина, умеющего хранить важнейшие тайны. Одним словом, у меня есть подозрение, что Мороси­ни пошел на измену

- Не может быть! - вырвалось у графа де ла Моля.

- Хотелось бы верить. Я буду очень рад, если мои предположения окажутся лишь глупой выдумкой расстроенного чужой завистью, неблагодарностью и злобой, человека. И все-таки необходимо проверить, пошлет Моросини к визирю своего посланца или нет.

- Но какой ему расчет?

- Если герцог потерпит поражение, доверие к Франции упадет, а тогда... Тогда   генерал Франческо Моросини может рассчитывать на верховное командование критской армией союзников.

- Боже! Из-за такой ерунды...

- Честолюбие страшная сила...

- Не хочется верить.

- Мне тоже, граф. А потому я прошу вас, помогите узнать мне истину. Если это наговор, клеветник проклянет час, когда родился, если правда - я должен немедленно уведомить сенат.

- Я готов, маркиз. Только как это можно проверить?

- Если Моросини задумал измену, то его посланник обязатель­но этой ночью посетит шатер визиря. Завтра сражение. И если спрятаться поблизости и внимательно понаблюдать за шатром в течение ночи, то можно увидать знакомые лица. Вы знаете о ком я говорю. Только двое могут пойти во вражеский лагерь, только в двоих уверен Моросини.

- Трудное дело.

- Поэтому я и пригласил вас, друг мой. Во всей Кандии один вы способны на него.

- Я готов. Не скрою задание не простое. Но чем больше риска - тем интереснее. Разрешите взять помощников?

- Это должны быть абсолютно надежные люди.

- Даже палач не вырвет у них признания. Да и говорить им я ничего не собираюсь. Использую вслепую.

- Успеха вам, мой друг.

- Благодарю за доверие, маркиз...

 

В кабинет генерал-провведитора Франческо Моросини вошел офицер.

- Мой генерал, в городе полный порядок. Случаи дуэлей, мародерства и разбоя пресечены!

- Спасибо, капитан...

 

- Боже, что же это такое! - всплеснула руками Элизабет при виде рейтара, завалившего под стеной молоденькую горожанку, и с надеждой посмотрела на барона.

Взгляд красавицы подстегнул де Жуанвиля. Барон вытащил рапиру, с решительным видом подошел и ткнул носком сапога в бок солдата, пытающегося обесчестить ту, которую по всем законам он обязан охранять.

- Ты чего? - удивленно поднял голову солдат, пытаясь удержать жертву за руки.

- Оставь девушку!

- Чего?.. Да пошел ты...

Де Жуанвиль пожал плечами и с большим знанием дела опустил рукоять рапиры на голову рейтара. Тот подавился на полуслове и уронил голову на тело насмерть перепуганной девушки. Но не надол­го. Сильная рука барона взяла бесчувственного наемника за шиворот, приподняла и отшвырнула в пыль улицы.

- Вы свободны! - Де Жуанвиль галантно помог горожанке под­няться. - Идите домой!

Собирая дрожащей рукой на груди клочки разодранной одежды, девушка благодарно кивнула и медленно побрела вдоль улицы.

- Вы настоящий дворянин! - воскликнула Элизабет и с благо­дарностью пожала барону руки.

- О, богиня! Да ради такого я готов...

- Давайте проводив девушку. - ласково предложила Элизабет.

- Ваше слово - закон! - поклонился де Жуанвиль. И они поспе­шили догнать горожанку.

У дома, точнее пещеры, где жила семья девушки, Элизабет и де Жуанвиль стали свидетелями перебранки, которую затеял фран­цузский пикинер-пиккардиец с итальянским мушкетером.

- Вы, кажется, вздумали надо мной смеяться?

- Я? - мушкетер в недоумении посмотрел на пиккардийца.

- Да, вы!

- Но позвольте, при чем тут...

- Вы наглый фанфарон, сударь, и я требую удовлетворения!

- Ах, ты ж, дерьмо облизывающееся! - мушкетер выхватил рапиру. Пикинер тотчас склонил пику, но схватки не произошло. Отку­да-то из-за развалин вынырнул смешанный франко-итальянский пат­руль, и дуэлянтов окружили.

- Сдать оружие! - потребовал итальянский лейтенант, а корнет наваррец продублировал его приказ по-французски.

Едва обескураженные драчуны выполнили приказ, как венецианец ском андовал солдатам патруля.

- Расстрелять обоих.

Рослые патрульные схватили провинившихся.

- За что!? - рванулся француз.

- Я здесь не при чем! - завопил мушкетер. - Я не виноват!

- Пощадите! - рыдал пиккардиец.

- Господа, помилуйте! - вторил ему итальянец. Но сердца патрульных были тверже стали. Дуэлянтов постави­ли у полуразрушенной стены. Мушкетеры патруля установили мушке­ты на треноги, но тут к офицерам подошел де Жуанвиль.

- Прошу прощения, господа! - обратился к венецианцу и наваррцу барон. - Я был свидетелем начала дуэли и заверяю вас, что мушкетер здесь не при чем. Он только защищался.

- Кто вы такой! - резко спросил венецианец.

- Барон де Жуанвиль. Офицер герцога.

А корнет что-то зашептал на ухо венецианцу. У того удивлен­но приподнялись брови.

- В таком случае... - венецианец отдал приказ патрульным, после которого мушкетера вывели из под стены, вернули оружие и велели убираться ко всем чертям.

А венецианец сказал де Жуанвилю.

- Благодарю вас, барон. Вы сохранили нашей армии солдата.

- Я всего лишь хотел восстановить справедливость, - пок­лонился в ответ де Жуанвиль.

Прогрохотал залп и пикинер из Пиккардии бездыханным рухнул у стены. А барон подошел к расстроенной спутнице.

- Идемте домой, - предложила та, - с меня довольно.

- Эх, какая женщина, - восхищенно сказал венецианец, прово­жая взглядом пару.

- Любовница де Бофора, - завистливо вздохнул корнет.

- Герцогам всегда везло! - сказал венецианец и насторо­жился. - По-моему, так кричат.

- Так точно, господин лейтенант, – подтвердил старший из солдат.

- Вперед туда! Разберемся...

 

- Граф, сколько вас можно ждать? Где вы пропадали?

- У командующего.

- Что-то важное?

Де ла Моль испытующе посмотрел на приятеля.

- Вы чем заняты этой ночью?

- Хотел кутнуть. Из Франции прибыло много знакомых. Будет весело. А что, есть возможность отличиться?

- Есть.

- Вылазка? Язык?

- Вылазка, но чертовски рискованная.

- Рискованнее, чем прошлая?  

- Конечно. Даже сравнить нельзя. Если тогда мы просто лезли на пушки, то сегодня к черту в пекло.

- Возьмете с собой?

- Для этого я и завел разговор.

- Спасибо, граф. Вы всегда были настоящим другом.

- А-а! - сбоку раздались крики, шум борьбы. Офицеры молниеносно обернулись: что происходит? Группа патрульных под командованием офицера тащила французско­го солдата с эмблемами наваррского полка на одежде. А тот беше­но вырывался и кричал:

- Сволочи! Плебейское отродье! Как вы смеете лишать дво­рянина его древнейшего права: защищать свою честь с оружием в руках. Мерзавцы! Свинская чернь!

- Что это? - де Брезе положил руку на рукоять рапиры.

- Ведут на расстрел.

- За что?

- Военным советом издан приказ: дуэлянтов расстреливать.

- Вот оно что...

 

ПОБЕГ.

- Зурейма! - стремительно вошла в комнату подруги Элизабет. - Одевайся. Одевай детей. Бери Фатиму. Спускайтесь вниз. Если тебя остановят, проси разрешения погулять перед домом. Я уверена, что тебе позволят, благо перед входом крутится несколь­ко дворян. Вы должны гулять вдоль стены, справа от входа в дом: до угла и обратно, и смотреть. Как только вы увидите, что я выш­ла из дома и завела разговор с дворянами и стражей, тотчас сво­рачивайте за угол. Там вас будут ждать Захарий и его сыновья. Что делать дальше они объяснят.

- О, Лейла! - Зурейма упала в объятия подруги и вновь разры­далась. - Ты спасаешь меня! Спасаешь в который раз! Клянусь, я никогда не забуду твоего доброго сердца!..

- Успокойся. Вытри глаза и быстрее одевайся. Время не ждет. Элизабет отстранила подругу.

- Собирайся. А я пошла. Нельзя, чтобы нас видели вместе.

- Да, да. Прощай, Лейла.

- Прощай, Зурейма!

Женщины поцеловались и расстались.

 

У своей комнаты Элизабет столкнулась с Оливеном.

- Его светлость ещё не вернулся?

- Нет, госпожа. Он отправился осматривать городские укрепле­ния и позиции осман.

- Как, без своей свиты?

- Почему же? Господа офицеры все отъехали к его светлости. Один де Сенвиль, да де Жуанвиль, что гулял с вами, остались из их чис­ла.

- А как скоро его светлость вернется?

- Не могу знать.

- Ладно, ступайте! - величавым жестом Элизабет отпустила обозленного слугу и вошла в свои апартаменты.

- Тем лучше, - размышляла она. Отсутствие герцога и его офи­церов облегчает побег. Двоих отвлечь легче, чем десяток.

Красавица посмотрела на часы, на время взятые ею у де Жуанвиля.

- Еще семь минут.

Элизабет раздвинула полупрозрачные, свисающие с резного, ста­ринной работы полога из красного дерева, шторы и присела на краешек постели.

- Ещё семь минут и Зурейма свободна. Но почему так стучит сердце? Почему так тревожно на душе? Что это сегодня со мной? Никогда такого не было. Даже в самые страшные минуты рабатских авантюр, я так не волновалась. А самое главное, что и опасности-то по существу настоящей нет. Ну, поймают Зурейму, ну, посадят под замок, так не убьют же, не обесчестят. Так что же я так волнуюсь. И все-таки бьется сердце - тревожно на душе. Нет! Надо успокоиться. Спокойнее. Спокойнее. Вот так. Так будет лучше. Так бу­дет легче...

Наконец, англичанка уняла дрожь в сердце, волнение в ду­ше. Посидела с закрытыми глазами. Несколько раз глубоко вздох­нула и сверилась с часами.

- Пора!

Встала, поправила прическу, платье и неторопливо вышла из комнаты. На лестнице внимательно огляделась по сторонам, и, не спеша, спустилась вниз, приветливо отвечая на почтитель­ные поклоны слуг и охраны.

На улице, у входа в дом, Элизабет застала четырех молодых людей: барона де Жуанвиля, кавалера де Сенвиля и двух морских офицеров - шевалье де Вавеля и лейтенанта де Лорьерса. Они стояли, глазели на стройные станы турчанки и её чернокожей невольницы, которые прогуливались вдоль указанной англичанкой стены, и пошло зубоскалили. И то. Делать им было нечего, а пленни­цы не знали французского языка и не понимали ни слова.

Появление Элизабет прервало непристойную беседу. Головы собеседников молниеносно повернулись к красавице, на молодых лицах отразилось волнение, восхищение и робкая - робкая надежда.

- О, вы уже устроились, - шевалье де Вавель первым почтительно поцеловал протянутую ему руку.

- Как вам воздух Кандии? - спросил де Лорьерс, сменив то­варища.

- Мне не понравился! - твердо ответила англичанка.

- Почему? - заинтересовались все, а кавалер де Сенвиль попытался уточнить.

- Вам не понравился сам город?

- А города нет - одни развалины. Мне не понравились мес­тные порядки и нравы. Они омерзительны. Вот барон свидетель.

Элизабет улыбнулась де Жуанвилю, который в задумчивости смотрел на красавицу.

- Как и вы, барон, недовольны? - воскликнул де Вавель, обращаясь к человеку, чьей наблюдательности и проницательности Элизабет боялась больше всего

- То что мы видели с миледи восторг может вызвать раз­ве, что у негодяя, - холодно отозвался де Жуанвиль.

- Например?

- Грабеж рейтарами среди белого дня мирного горожанина.

- Пхе! - де Лорьерс пожал плечами. - Сообщили новость.

- Всего лишь ограбили, - пожал плечами де Сенвиль. - Ка­кие мелочи. Как рассказывают, во время Тридцатилетней войны53 человек благодарил бога, если у него отнимали только имущество.

- Но это подло, грабить тех, кого ты должен защищать! - го­рячо воскликнула Элизабет.

- О, сударыня, с тех пор, как Альбрехт Валленштейн54   изобрел принцип самообеспечения армии, наемники в основном только тем и занимаются, что обирают мирное население, - откликнулся де Лорьерс.

- За последние сорок лет я не знаю ни одного полководца, прибегавшего к услугам немецких и итальянских наемников, чьи солдаты не занимались бы грабежом, - поддержал товарища де Вавель.

- И насилиями над женщинами, - добавил де Жуанвиль. - Как мы видели это сегодня.

- Нет хуже зла, чем рейтары! - снова принялся за свое де Вавель. - Вы знаете, последние годы я плаваю под командова­нием генерал-лейтенанта Дюкена, и нам часто приходится сража­ться с берберийцами, видеть плоды их набегов. Но даже они не приносят столько опустошений и горя, как эти тупые и жадные ланци.

- Как сказать! - не согласился де Лорьерс, имевший к берберийским корсарам особый счет: в одном из боев сабля тунисско­го пирата разрубила щеку лейтенанту и обезобразила его лицо. Продолжить ему не удалось.

- Вы кого-то ищете? - с участием спросил барон де Жуанвиль кавалера де Сенвиля.

- Турчанку.

- Действительно, где же она? - встрепенулись молодые лю­ди. Улица перед пристанищем де Бофора была пустынна: ни Зуреймы, ни Фатимы, ни детей - никого.

- Может, зашли за угол, - сделала предположение Элизабет, слегка краснея под пристальным взглядом де Жуанвиля.

- Может, - согласился де Лорьерс, а де Сенвиль предложил:

- Надо посмотреть. Не дай бог сбежит. Герцог будет в величайшей ярости.

- Посмотрим, - согласился шевалье де Вавель и вся кампа­ния направилась к углу дома. Как и следовало ожидать, пленниц не оказалось и тут.

- Бог мой! - заволновался де Сенвиль. - Шевалье, лейте­нант будьте так добры, обойдите дом с той стороны, я пойду с этой, а барон последит за входом.

- Господин, барон, задержитесь, - попросила Элизабет де Жуанвиля, когда молодые люди направились в обход дома.

- А я и не собираюсь никуда уходить, - спокойно пояснил барон и пристально посмотрел в глаза красавицы. - Ваша рабо­та?

- А вы считаете справедливым, когда христианин, богатый и владетельный сеньор продает родному отцу несчаст­ную, потерявшую мужа, женщину и её детей?

- У вас доброе сердце, миледи, - де Жуанвиль взял собе­седницу за руку. - Очень доброе. А это редкость среди наших дам, большая редкость. Можете мне поверить. Я знаю свет, - ба­рон поцеловал руку англичанки.

- Я могу рассчитывать на ваше молчание, барон?

- Не беспокойтесь, я уже забыл о доме, который вы посети­ли.

- Спасибо! - Элизабет поцеловала барона в щеку.

- Ого! Да за такую плату я готов закрыть глаза на бегство всех невольниц Кандии. - пошутил де Жуанвиль. Элизабет ласково улыбнулась в ответ.

- Черт побери! – вскричал, появляясь из-за угла, де Сен­виль. – Кажется, они действительно сбежали. За ним появились морские офицеры.

- Турчанок нигде нет!

- Представляю, в какую ярость придет герцог.

- И как взгреет охрану, - улыбнулся де Жуанвиль.

- Я вижу вам смешно, барон?

- Что ж мне делать, плакать?

- Прошу извинить, господа, но нам пора! - начал вдруг про­щаться шевалье де Вавель.

- Нас ждут на корабле, - поддержал товарища де Лорьерс. - Сударыня...

- До встречи, господа! - махнул рукой де Вавель, и оба бра­вых морских офицера удалились со всей поспешностью, которое позволяло им приличие.

- Вот мокрые селедки, - в сердцах воскликнул де Сенвиль, - не иначе они сбежали!

- Кому же охота попасть под горячую руку его светлости, – улыбнулся де Жуанвиль. - Я думаю, что мы с вами тоже не будем ждать грозу: проводим даму и отправимся куда-нибудь поближе к неприятелю.

- Вы правы, барон. Черт, простите, сударыня. Вы трижды правы! Идемте, оценим местные укрепления.

- Господа, не стоит меня провожать. Тут каких-то два шага, - объявила Элизабет. - Я дойду сама. Не стоит, чтобы вас видели слуги.

- Миледи, у вас прекрасное сердце! - де Сенвиль подарил про­щальный поцелуй руке дамы.

- А вы сейчас только заметили это? - рассмеялась Элизабет.

- Миледи!

- До встречи, барон.

- Надеюсь!

И женщина, легкая словно серна, счастливая, точно влюбленная, которой ответили взаимностью, убежала в  дом.

- Ого! - проговорил де Сенвиль, проводив взглядом розовое платье красавицы. - Она никак вам свидание назначила, дорогой барон.

- Пустые домыслы, Сенвилъ. Пустые домыслы. А впрочем, как гово­рит наш общий друг, Виллемур: каждый старается для себя в меру своих способностей.

- Черт! - восхитился де Сенвиль. - Никогда бы не поверил, что вы обскачете самого де Сен-Поля и его покровителя. Представляю, в какую ярость придет граф, когда узнает о вашей победе.

- А я - в какую ярость придет его светлость, когда застанет нас здесь, и узнает, что мы не уследили за турчанкой.

- Ах, черт, вы правы. Идемте, барон, идемте скорее, только не в сторону турок, а к рынку рабов. Я тоже хочу позаботиться о себе и приобрести себе на ночь красавицу.

И молодые люди скрылись со всей быстротой, какую позволя­ли им ноги.

 

КАПКАН.

Элизабет вбежала к себе в комнату и упала в кресло.

- Она победила! Зурейма теперь в безопасности!.. Поймать ее они не сумеют!.. Не такой человек грек Захарий, чтобы попасться в руки венецианцев… деньги, деньги решают все... а может преданность?.. Кто знает... Нет, вероятнее всего все же деньги... Ал­чность у Захария на лице написана... Он за деньги дочь родную продаст, не то, что госпожу... Мустафа человек богатый, за дочь одарит щедро... Вот и вся логика жизни... Деньги и власть... Деньги самое сильное средство нашего мира, нашей жизни... И только? - Элизабет вдруг вспомнила Абд-ар-Рахмана.

- Нет, она не права. Точнее, права, но не совсем. Там, где силь­ны родовые связи, там, где царит первобытная дикость, где нет ци­вилизации - деньги не главное. Они нужны, но они не главное. Глав­ное там род, происхождение: кто ты, откуда ты, кем рожден - шейхом или простым бедуином. Хотя золото, оно везде золото, но есть ещё и меч. Многие уверены, что и  меч можно купить за золото; но это заблуждение. Если руки держат меч прочно - золото слабее. Оно бе­сполезно. Ему не подкупить, ему не свалить меч в местах, где звон оружия, слава и гордость воина слаще богатства. Где не нажива определяет взаимоотношения, а родовая честь и сила кро­ви. Вот в чем сила кочевников, вот почему они страшны для богатых культурных городов. Трудно подкупить золотом людей, которые с по­мощью меча готовы разграбить любое богатство и взять в десять раз больше. То ли дело в цивилизованных странах, где люди живут в городах, они развращены жаждой наживы, у них слабы родственные связи - там золото господин и бог! Пример - турки. У них за день­ги можно купить и продать все - даже самого султана. И в её Ан­глии не лучше. После падения знатных родов и бурных лет револю­ции, богатство главное, что ценится на Британских островах. А в других странах Европы. За золото покупают армии, полководцев, кня­зей, дипломатов... о, господи, сколько продажных людей существует на земле. А что удивительного? Каждая тварь (людьми их почему-то называть не хочется) хочет жить и не просто жить, а жить хорошо, хотя бы и на крови и горе других. А впрочем!.. Что ей алчущие люди. Зурейма сбежала! Вот где удача. Вот где успех. Ничто теперь не угрожает её подруге, никто не осмелится оскорбить турчанку. Правда де Бофор будет взбешен: деньги нужны и ему. А и ладно! Пусть злится. Теперь бы самой выбраться целой и невредимой из под слишком уж внимательной опеки герцога. Все-таки интересно, куда ведут эти двери? Оливен говорил: они забиты. А если нет? Если за ними ловушка, как-то: покои Бофора, Сен-Поля или кого из других клевретов55 герцога. Откроют ночью, войдут, когда она бу­дет спать и... она не отобьется. Нет, Оливену верить нельзя. За­переть их? А как? Софу или сервант ей не подтянуть - сил не хватит, а что другое?..

Элизабет вдруг вспомнила рассказ своего дяди-покойника, бывшего офицером Ост-Индской компании56, о том, как туземцы Ин­дии охотятся на тигра с помощью затяжных петлей.

Ставят приманку. Над ней сгибают дерево. Один конец веревки привязывают к этому дереву, другой в виде петли кладут рядом с приманкой. Для верности таких веревок с петлей может быть не­сколько со всех сторон от приманки. Стоит тигру схватить приман­ку и потянуть, как освобождается палка или веревка, удерживающие дерево в согнутом положении. Дерево распрямляется, а все верев­ки взвиваются вверх. И если тигр в это время стоит лапой в петле, то участь его решена. Петля затягивается и поднимает тигра вверх, так что вырваться он уже не может.

- А что, подходяще. С некоторыми изменениями... - Элизабет коварно улыбнулась. - Что годится для четвероногих хищников, вполне подойдет и для двуногих. Где взять веревку? Кажется, нечто похожее она видела на окнах!.. Так и есть, - англичанка взяла в руки позолоченный шелковый шнурок, который красивой кай­мой тянулся по краям плотных зеленых штор.

- То, что надо! - решила она, после неудачных попыток пор­вать прочное изделие из румского шелка. - Не вырвется.

А в доме забегали, зашумели; донесся громкий, возбужденный голос Оливена. Спустя несколько минут, которые для прислушиваю­щейся красавицы, были лучшими за последние дни, вежливый стук и голос из-за двери возвестили, что дове­ренный слуга герцога просит принять его.

- Войдите! - милостиво разрешила Элизабет, усаживаясь в кресло. Она знала, о чем пойдет речь, но упаси боже, чтобы Оливен догадался об этом, и собиралась устроить слуге де Бофора хорошую головомойку.

- Госпожа, - обычно бледное лицо Оливена пошло багровыми пятнами беспокойства, когда он убедился, что и здесь никого нет, - вы не видели турецкую пленницу?

- Где ковры? - тихим зловещим голосом, в котором ясно слы­шалась угроза, спросила Элизабет, оставляя вопрос Оливена без ответа. - Почему вы не застелили пол?

- А... - глаза верного пса герцога округлились. Оливен был растерян и возмущен: какая наглость! Он ищет турчанку, а её подруга, единственный человек, который мог бы указать местонахождение мусульманок, вместо ответа злится из-за какого-то пустяка.

- Короче! - продолжала  возмущаться Элизабет, в душе поте­шаясь над изумлением лакея. - Либо немедленно закроете эту языческую мерзость (иногда полезно и ханжой прикинуться), либо я удаляюсь и сюда больше не вернусь.

- Госпожа, - ещё больше расстроился слуга де Бофора, - ваше желание невыполнимо.

- Почему?

- Во всем доме есть лишь один ковер и тот невелик.

- Ой, ли!?

- Клянусь честью!

- Ну, если так, - смилостивилась англичанка, - закройте Диониса. Он меня раздражает. Остальные пусть остаются. Так что там с Зуреймой?

- Как, вы не знаете?

- А что я должна знать?

- Где турчанка!?  - с надеждой и подозрением вглядываясь в прекрасное лицо собеседницы.

- Как, она пропала? - изумленно переспросила Элизабет и снова начала возмущаться.

- И вы посмели допустить это!? Я буду жаловаться на вас его светлости! Как вы посмели оставить мою подругу без охра­ны! А где Фатима? А где дети?

- Ах, горе мне, горе мне! - схватился руками за голову Оливен и выбежал из комнаты со стенаниями способными разжало­бить льва, но никак не красавицу англичанку.

- Играть, так играть! - решила Элизабет, вышла следом за слугой герцога в коридор и обратилась к пробегавшему мимо парню.

- Что случилось?

- Беда, госпожа! Турчанка бежала с детьми и служанкой!

- Как? - с великолепно разыгранным удивлением воскликнула женщина. - И давно?

- С полчаса тому.

- Как же ей это удалось?

- Если бы мы это знали! - простонал парень и помчался, призываемый громкими криками разгневанного Оливена.

- Счастливых поисков! - пожелала ему вслед Элизабет и, вернувшись к себе, весело рассмеялась. - Ищите. Теперь ищите.

И тут же слегка позавидовала подруге.

- Счастливица Зурейма, вскоре будет в безопасности. А вот я!.. Ладно, чем бы обрезать шнурки?

Красавица немного подумала, подошла к туалетному столику и потянула его к окну. Столик оказался совсем не таким тяжелым, как она сначала думала, да и гладкий пол не был помехой.

На столик взгромоздила табурет, на который и забралась с маникюрными ножницами - подарком его светлости. С досадой убедилась, что до края окна ещё далеко и спустилась вниз.

Табуреточка для ног тоже не очень помогла.

- Ладно, отрежем, сколько есть, - решила Элизабет и приня­лась резать шелк. Раз. Два. Шнурок выскакивал, ножницы не резали.

- Вот наказание! - злится Элизабет и с силой тянет шну­рок на себя. Захватывает ножницами. Режет. Раз, ещё раз. Наконец-то! Отрезанный кусок шнурка стремительно скользнул вниз. А следом, теряя равновесие, судорожно хватаясь за необрезанный конец, летит сама Элизабет.

Гвозди, расшатанные в поврежденной обстрелами стене, не выдержали, и англичанка оказалась на полу (счастье, что приземли­лась на ноги), а рядом, едва задев по руке, рухнул тяжелый кар­низ и бархатные портьеры.

В величайшем негодовании Элизабет отпихнула ногой карниз и, задыхаясь от пыли, что густым туманом взви­лась вверх (- Боже. Портьеры, наверное, никто не выбивал со дня постройки дома!), выбежала в коридор отдышаться и посмотреть, слышал ли кто, как она упала.

С минуту она чихала и отряхивалась, оглядываясь по сторонам. Но кругом было тихо.

Элизабет не знала, что в это самое время Оливен, озабоченный побегом Зуреймы, с великим усердием рылся в оставленных турчанкой вещах в жалкой надежде найти хоть какую-нибудь за­цепку, хоть что-нибудь, что указало бы место её нахождение или имя сообщника. Не могла же она, в самом деле, сама спрятать­ся в крепости, полной солдат. Слуг Оливен разослал по городу, а вдруг кто встретит служанку или свидетелей её побега.

Увлеченный поисками личный слуга де Бофора не обратил внимания на грохот в комнате другой гостьи - пленницы. Если б он только знал, какая буря готовится там на его голову! Но Оливен был в том счастливом неведении, которое для большинства людей потом оборачивается крупными неприятностями.

Отряхнувшись, Элизабет приоткрыла дверь своей комнаты и заглянула внутрь: как там?

Дышится легко, а на полу вокруг портьер и разбросанной мебе­ли густым серым слоем лежит пыль.

- Ох, и грязи!.. - далее следует несколько нелестных эпите­тов на жаргоне рабатских морских разбойников по поводу вла­дельцев дома, которые мы здесь не приводим.

Оттерев лицо рукавом платья, Элизабет подошла к портьерам, выдернула из них шнурок и прикинула на глазок его длину. Нет, пер­вый, отрезанный ножницами, лучше. И отбросив короткий шнурок, взя­лась сматывать в клубок длинный. Довольно быстро в руках у кра­савицы появился золотистый упругий шар, который она решила спря­тать прежде, чем звать слуг для наведения порядка в комнате.

- Но куда? Лучше всего в постель, - решила Элизабет и на­правилась к кровати. Сунуть скрученный моток веревки под рос­кошное шерстяное покрывало было делом мгновения. Но этот миг спас англичанку от больших неприятностей в будущем.

Едва успела Элизабет повернуться спиной к постели, как отворилась дверь, и в комнату вошел... де Бофор.

Герцог уже знал о побеге Зуреймы и был в сильном гневе: уплыл из рук такой куш, такой выкуп. Первому же, кто доложил его светлос­ти о несчастье, а им оказался Мишель, пришлось испытать на своем лице всю тяжесть богатырской руки герцога. Прочих, особенно тех на кого возложили обязанности охранять красавиц, ждало ещё большее наказание, но это было в будущем. А пока его светлость решил про­верить на месте хоть другая (- Впрочем, куда ей бежать, не к туркам же в самом  деле!). Вошел, и...

- Ах, черт! - что он видит.

Туалетный столик у окна, рядом два перевернутых табурета, оборванный карниз с портьерами в кольцах пыли, а посреди комнаты, жадно опутывая, точно змеи Ликаона, изображенного на полу обнажен­ного мужа, лежит золотистый шнурок.

- Зачем? Для чего? Да ведь это же ничто иное, как орудие бег­ства! Ах!

И его светлость взорвался разгневанной речью.

- Как? И вы туда же! Какая наглость, какое бездумье! Ладно, турчанка сбежала. Она стремилась к своим. А куда собрались вы, сударыня? К ландскнехтам Моросини? Или может к венецианским работорговцам? Что ж, попробуйте, они вас живо пристроят! Нет, это же черт знает что такое! Бежать от своего благодетеля! Человека, который ради вас готов на все. Кто расходует уйму денег и вре­мени на оказание вам внимания! И вот благодарность!

А на крик уже сбегались слуги: Оливен, Мишель, Симон, любопыт­ные дворяне: д'Орей, де Ла-Фельяд, де Сен-Поль, Дено, д’Орадур и дру­гие. Кто не любит посудачить среди друзей о тайнах своих покрови­телей, показать свою осведомленность? Любопытные собрались за дверью и в дружном молчании внимали речи командующего, выхваты­вая из неё наиболее пикантные подробности, чтобы распространить их потом в обществе.

Элизабет хладнокровно выслушала гневную тираду де Бофора, а когда словесный пыл герцога иссяк, заметила:

- Надо стучаться, когда входите к даме!

Герцог пропустил реплику мимо ушей.

- Оливен! - позвал он, оборачиваясь к полуоткрытой двери. И тут увидел столпившихся офицеров и слуг. Последнее не понрави­лось де Бофору и его светлость, нахмурившись, вышел в коридор. Кое-кто успел улизнуть, но большинство осталось на месте.

- Оливен, приведите комнату леди в порядок! - велел де Бофор, пропуская группу слуг в спальню Элизабет, и грозно взглянул на дворян.

- Что вам угодно, господа?

- Его светлость так кричал, - начал осторожно оправдывать­ся де Сен-Поль, а де Ла-Фельяд небрежно сдвинул плечами, точно хотел сказать:

- А кто его знает, почему я здесь. Один д’Орей не шелохнулся. Он преданно смотрел в глаза его светлости, с видом провинившейся собачки, и молчал.

- Кричал!? - де Бофор несколько секунд в бешенстве смот­рел на де Сен-Поля, а потом сказал:

- Граф, завтра сражение!

- Знаю, монсеньер.

- Вы ответите головой, если леди Горн повторит подвиг тур­чанки.

- Значит, я не буду участвовать в битве? - уныло спросил де Сен-Поль.

- Нет! В битве вы будете участвовать!

- Как же я тогда смогу охранять англичанку! - вскричал встревоженный граф.

- Это ваша забота! - надменно отрезал де Бофор и холодно посоветовал. - Разрешаю найти помощника среди моряков и снять их с корабля. Если граф д’Эстре или де Вивонн станут возражать, сошлетесь на меня. От наших сухопутных ротозеев все одно толку никакого.

И де Бофор, высокий, грузный, не спеша, прошел в себе.

- Поздравляю, граф, - ехидно засмеялся де Ла-Фельяд, - вас понизили до господина Безмо де Монлезена57. Не правда ли шевалье? - обратился де Ла-Фельяд за поддержкой к д'Орею. Но последний не ответил графу. Шевалье с завистью и досадой смотрел на сына де Лонгвиля.

- Везет же людям!

- Если бы у господина де Безмо все подопечные были таки­ми же, как Элизабет Горн, я бы охотно с ним поменялся, - сухо ответил де Сен-Поль и прошел в комнату к Элизабет, оставив де Ла-Фельяда искренне удивленным.

- Черт побери! - вскричал гвардейский полковник, не в си­лах удержать своего изумления. - И такой низкий человек считает­ся благородным дворянином!

- Идемте-ка лучше отсюда, - предложил д’Орей, с испугом вглядываясь в двери: не слыхал ли де Сен-Поль оскорбительных слов де Ла-Фельяда.

- Тьфу! Дерьмо! - ещё раз высказал свое мнение о недавнем приятеле де Ла-Фельяд и, круто развернувшись на каблуках, пошел прочь из дома герцога к гавани, где его ждали де Виллемур и де Брезе.

 

Устроившись у постели на пуфике, Элизабет с любопыт­ством наблюдала за мучениями Оливена, Мишеля и ещё двух слуг, которые пытались укрепить карниз на прежнем месте, когда в ком­нату зашел граф де Сен-Поль. Он остановился. Огляделся и направил­ся к подопечной. Элизабет поднялась ему навстречу.

- Вы ко мне, граф?

- Да, прекрасная богиня!

- Вы посланы ко мне его светлостью?

- О, нет, но я по его поручению.

- Граф, прошу вас, не говорите загадками.

- Его светлость поручил моей заботе вашу безопасность.  

- Фи, граф, вы спускаетесь до ремесла сыщика! - пренебрежи­тельно заметила лукавая бестия и многозначительно добавила. - Это сильно роняет вас в моих глазах.

Де Сен-Поль, сердце которого забилось сильнее  обычного в трепетной надежде (- Неужели она все-таки его не отвергла!), почтительно поклонился.

- Не будьте так жестоки, сударыня, не впадайте в заблуждение. Мне поручено не следить за вами, а охранять от распущенных молод­цов Моросини самое дорогое сокровище, что только есть в армии Франции. Охранять знамя Франции меньше чести, чем вас, богиня! - граф попытался коснуться руки красавицы.

- Но, но, граф, - поспешила спрятать руки за спину Элизабет, - только без вольностей.

- Богиня, смилуйтесь, в вашем присутствии я теряю разум!

- И весьма напрасно! Оглянитесь и вы увидите Оливена, который старательно прислушивается к нашей беседе. А Оливен доносчик его светлости,

- Проклятие! - выпрямился де Сен-Поль.

- Я понимаю ваш гнев, граф. Охрана моей персоны дело хлопот­ное, но все же лучше, чтобы вас поменьше видели в моей комна­те, да ещё к тому же в моем присутствии!

- Вы выгоняете меня! - встревожился де Сен-Поль, у которого насмешка англичанки вызвала легкий приступ гнева и тревоги.

- О, ни в коем случае. Я просто указываю сторожевой собаке её место. - с презрением улыбнулась Элизабет и демонстративно повернулась к де Сен-Полю спиной.

Граф от ярости закусил ус. Оливен злорадно усмехнулся чуть-чуть самыми кончиками губ, чтобы, упаси господи, не увидел граф. А де Сен-Поль ещё раз глубоко вздохнул и вышел в гневе, громко хлопнув дверью.

Элизабет пожала плечами и расположилась на прежнем месте. Если бы сейчас кто спросил у нее, зачем она выгнала графа и не только выгнала, но и тяжко оскорбила его, англичанка и сама бы, пожалуй, не сумела толком объяснить. Просто ей так захотелось. Захотелось отомстить человеку, который был неприятен ей с той самой минуты, когда рассказал ей о своей вражде с Ренальдом д’Эгль де Монтанем.

А внимание Оливена неожиданно привлекла весьма немаловаж­ная деталь. Шнурок, с помощью которого раздвигались портьеры, был отрезан на весьма значительной высоте: отрезан явно не без умысла, так как его нижней части нигде не было. Она исчезла.

Тут же возник вопрос. Когда его отрезали: до падения кар­низа или после? Если до, то (Оливена вдруг бросило в жар) злов­редная красавица, что устроилась внизу и с явным интересом на­блюдает за их работой, была сообщницей турчанки в побеге и дол­жна знать, где последняя. Надо срочно сообщить герцогу. А если после? Если для себя?3начит тоже готовит побег. И об этом необ­ходимо сообщить его светлости. И так и этак он в выигрыше и может заработать награду. Так рассуждал Оливен, спускаясь вниз.

- Мы закончили, - сказал он, обращаясь к хозяйке комнаты. - Карниз на месте. Сейчас Мишель вымоет пол, и вы можете спокой­но отдыхать дальше. Симон, не забудь убрать лестницу.

- Как можно, господин Оливен.

- Знаю я тебя, растяпу.

- А как же с полом? - вдруг спросила Элизабет. - Где обе­щанные ковры?

Оливен густо покраснел.

- Сейчас будут, госпожа, обязательно будут.

- Ну, ну, посмотрим. - Элизабет отвернулась от Оливена, давая ему понять, что беседовать с ним больше не расположена.

- Ладно, подлая! - думал Оливен, спеша к выходу. - Я сейчас с тобой за все рассчитаюсь.

И осторожно закрыв за собой двери, слуга помчался к его светлости с огромным доносом.

 

Как и следовало ожидать, донос возымел действие. Не прошло и получаса после ухода Оливена, как в комнату к Элизабет вновь пожаловал, его светлость.

- Сударыня! – начал де Бофор с порога. - Оливен мне доложил, что вы отрезали шнурок от портьер.

Взор, полный искреннего недоумения, был герцогу ответом.

- Сударыня! Меня интересует, с какой целью вы отрезали шну­рок и я требую: отдайте его мне!

- Прошу не счесть мою речь за дерзость, ваша светлость, но я плохо понимаю ваши слова: о каком шнурке идет речь?

Красавица посмотрела на де Бофора столь чистым, столь невинным взором, что герцог не выдержал, смутился, отвернулся и крикнул:

- Оливен!

Вошел слуга.

- Оливен, о каком шнурке вы вели речь?

- Монсеньор, когда я принимал дом, я лично осмотрел его, все было цело, все было на месте. А теперь взгляните вверх, - слуга указал на край окна, подле которого болтался золотис­тый конец, - обрезан!

- Действительно! - признал де Бофор, а Элизабет метнула уничтожающий взгляд на дотошного слугу.

- Что вы скажете теперь, сударыня?

- Я не обрезала!

- Ах, так! Вы упорствуете. Оливен, обыщите комнату леди и заберите шнурок, и все режущие предметы,

- Ах, режущие предметы! - встрепенулась Элизабет. - Пожалуйста. Пожалуйста. Прошу, ваша светлость, возьмите. Это маникюр­ные ножницы - ими подстригают ногти, но при желании можно об­резать и усы чересчур нескромного мужчины. Это пилочка для ногтей, но, при случае, ею можно и колоться. Это...

- Хватит! - взорвался его светлость, выведенный из себя издевательскими репликами строптивой красавицы.

- Оливен, ступайте вон! Нет, подождите! Сударыня, коль вы не желаете добровольно вернуть пропажу, то я вас накажу. Оливен, за­прите леди, а под её окнами поставьте часовых.

- Слушаюсь, господин!

- Под кроватью не забудьте, - ввернула с насмешкой Элизабет, но её никто не слушал.

Оливен торопился выполнить повеление господина, а де Бофор был слишком разгневан и встревожен, чтобы обращать внимание на мелкие уколы со стороны дерзкой красавицы.

- Сударыня, должен вам сообщить, что из своей комнаты сегод­ня вы уже не выйдете! Ужин вам принесут. Спокойной ночи, сударыня. Хотя за ваше дерзкое поведение вы недостойны и такого пожела­ния!

- Благодарю, вы очень любезны, ваша светлость, - поклонилась в ответ англичанка и проводила "высокого покровителя" до двери.

Здесь она остановилась. Дождалась, пока щелкнул замок, закры­ваемый снаружи, после чего заперла дверь изнутри на задвижку и принялась мастерить ловушку.

На обоих концах шнура она связала по петле. Рассчитав необ­ходимую длину, перебросила веревку через металлический крюк, возвышавшийся над "забитой" дверью. Закрепив её так, чтобы веревка лег­ко двигалась, но не могла слететь, Элизабет положила одну петлю у самой двери на пол, а вторую повесила с таким расчетом, чтобы па­дающий человек обязательно попадал в неё то ли рукой, то ли головой. При этом поднималась вверх петля, лежащая у самой двери, и если упавший не успевал поджать ноги, она цепляла его и затяги­валась на ногах или ноге - как получиться.

На высоте пяти-шести дюймов от пола она протянула ещё одну веревку – для нее подошел пояс от халата - которую привя­зала одним концом к ножке туалетного столика, а другой к креслу, поставленным по обеим сторонам двери.

- Хм, должен упасть, - размышляла англичанка, взирая на свое творение со стороны, - а если не упадет? Если будет идти осторожно? Надо, чтобы упал.

В дверь постучали.

- Это ещё кого несет?

Элизабет быстро сняла веревки и спрятала.

- Повешу перед сном, - решила она, направляясь к входной двери.

Отодвинула задвижку, открыла створку и оказалась лицом к лицу с опрятно одетой темноволосой девушкой, которая держала в руках поднос.

- Ужин, госпожа, - сказала девушка.

- Поставьте на стол, - пропустила её в комнату Элизабет. Вареная рыба, кусок копченого сала, пучок подозрительной зелени, вино... В голову англичанки пришла интересная мысль.

- Как вас зовут?

- Марта, - ответила с едва заметным акцентом девушка.

- Скажите, Марта, на кухне есть оливковое масло?

- Да, госпожа.

- Если я попрошу принести мне чашечку масла...

- Сейчас, госпожа, - девушка поклонилась и направилась к выходу.

- Разолью масло у входа. Пол каменный, скользкий. Тогда уж точно упадет! - решила Элизабет и принялась за еду.

 

В ПОИСКАХ ДЕВУШЕК.

- Господа, - обращался де Брезе к де Ла-Фельяду и де Виллемуру, - рекомендую, знакомьтесь, граф Шарль де ла Моль, лучший из офицеров кандийского гарнизона.

Перед молодыми людьми стоял мужчина лет сорока с живыми гла­зами южанина, брюнет. Рослый, с широкими плечами, дьявольским огнем в глазах, усами и бородкой времен Людовика Тринадцатого, он каза­лось воплощал собой бесстрашных мушкетеров предыдущего короля Франции. Пусть невежественных, грубых, неотесанных, но воинов, настоящих бойцов и рубак. Де ла Моль был явно один из тех, кого первый выстрел, первая рукопашная или первый грохот орудия от­равляют на всю жизнь, делают из них людей, не мыслящих без войны своего существования. Такие люди умирают в мирное время от тоски и скуки, проклиная всех и вся, не зная, как убить время. Для них мир страшнее смерти, так как они медленно угасают, задыхаясь в атмосфере никчемного бытия. Это про них говорили древние греки, утверждая, что лучше час славы, чем восемьдесят лет прозябания. Изнывая от мира, топя скуку в беспробудном пьянстве, дуэль­ном бешенстве или разбое на дорогах (все ж развлечение!), они оживают, едва раздается боевой рог или же присланный вестник воз­вещает о походе. Их существование сразу же наполняется смыслом, а в их тусклых, унылых доселе глазах появляется жизнерадостный блеск веселья и счастья. Руки трепетно дрожат в волнении боль­шем, чем у юного мальчика, который впервые касается обнаженного тела любимой. Дрожат в предчувствии схватки. Бурлит их кровь, сок жизни вливается в их жилы, и они  меняются на глазах, пробуждаясь, словно медведь после зимней спячки. Истощенные, измученные, голод­ные, они радуются, как дети. Радуются, что, наконец-то, фортуна улыб­нулась им, и вскоре самая приятная для них музыка - орудийный грохот и треск мушкетов, наполненные воинственными криками сра­жающихся, поглотит все их существо, вернет им смысл и радость жиз­ни. Проходит каких-то полчаса после получения вести о начале вой­ны, и вы их не узнаете. Вместо унылого, вялого человека перед вами другой: живой, полный идей и желаний. Энергия бьет в нем ключом, ищет выхода, жаждет дела. И ничего удивительного, что чело­век ожил: ведь ему сказали, что его ждет, его требует к себе родная стихия - ждет война. И он испытывает при этом то же, что чувствует честолюбец, достигнув высшей ступеньки власти, или мужчина, заключающий в объятия желанную женщину, за которую ему пришлось долго и много бороться, или безвольный наркоман долго сидевший на полуголодном пайке при виде неисчерпаемых запасов желанного зелья. Война - яд, отравляющий душу её питомцев, едва ли не самый страшный и самый сильнодействующий из всех существующих на земле.

Конечно, в семнадцатом веке было проще утолять жажду своей воинственности. Кто хотел сражаться, желал битв, походов, нападений, засад и других военных авантюр, легко находил себе забаву, особен­но если ему было все равно с кем, против кого и за что воевать - лишь бы воевать. Эти люди до конца дней своих проводили на поле брани, война была их образом жизни, смыслом существования. Они не ведали жалости к врагам, не испытывали неудобств от походной жизни, палатки военного лагеря для них были желаннее и приятнее, чем роскошные и мягкие ложа дамских спален. Случалось, что в обычное время они были добрыми, мягкими, даже сердобольными людь­ми, но на поле брани они забывали о милосердии, сострадании и любви к ближнему. В бою для них действовал один закон, один крик души, одна мысль: Убей врага! Именно к таким людям была несправедлива древняя французская поговорка "Создать приятней одного, чем истребить десяток". Для них, как раз, все было наобо­рот.

И такой человек, так называемый Сын Марса58, воспитанник Ники59, стоял перед молодыми парижскими щеголями, для которых война была не более чем прогулка или развлечение в их неуем­ной светской жизни, и дружески пожимал им руки.

- Господа, куда пойдем, что желаете посмотреть, с чем позна­комиться? - интересовался де ла Моль. - У меня есть несколько часов, которые я рад подарить вам.

- Как куда!.. - принялся было за свое де Виллемур, но его перебил де Брезе, что обратился к де Ла-Фельяду с вопросом.

- Вы расстроены, граф?

- Какой к черту расстроен! - взревел в ярости полковник. - Я разъярен, я хуже голодного льва. У меня нет слов, передать вам свое ощущение, свою ненависть, что раздирает мне грудь. Вы даже представить не можете себе, господа, как я разочарован, как жестоко обманут.

- О ком это вы?

- О графе де Сен-Поле. Вы знаете, на что он согласился?

- Нет.

- Быть тюремщиком, заниматься презреннейшим ремеслом шпио­на и соглядатая, быть доносчиком и фискалом при прекрасной го­стье де Бофора.

- Даже так? - удивился де Брезе и пояснил де ла Молю. - Я говорил вам о ней, граф. Она прекрасное создание.

- Какой позор, - прошептал де Виллемур, а де ла Моль хладнокровно заметил:

- Поступок недостойный дворянина.

- Подлеца достойный!.. - де Ла-Фельяд грубо выругался.

- Успокойтесь, граф. Не обращайте внимания. Презирайте Сен-Поля, раз он достоин презрения, но зачем же самому так терзаться. Бог, я думаю, не оставит безнаказанным этот поступок Сен-Поля и воздаст ему по заслугам.

- Граф де Виллемур прав, - вмешался де Брезе и обра­тился к де ла Молю. - Думаю наших друзей надо провести по городу, это развлечет их немного.

- Конечно, конечно, - охотно согласился де ла Моль.

- Сен-Поля ждать не будем. Во-первых, он поступил недостой­но дворянина, во-вторых, опаздывает, что тоже не в наших прави­лах.

- Разумеется.

- Прошу, господа.

Однако не успели офицеры отойти от места встречи, как увидели торопливо идущего им навстречу графа де Сен-Поля.

 

Де Сен-Поль, получив очередной отпор от Элизабет, пришел в величайшую ярость и был вне себя от негодования, покидая её  комнату. В душе графа полыхало пламя кровожадности и неутолен­ной страсти, а нанесенное оскорбление жгло сердце. Будь его во­ля, он расправился б с англичанкой немедленно и жестоко. Гнев до такой степени   вытеснил у де Сен-Поля восхищение и любовь, что отдай кто Элизабет в его полное распоряжение, граф разру­бил бы её на куски, замучил бы лютой смертью, живьем закопал бы дерзкую нахалку. Кровожадность на время одержала в нем верх над чувственностью. Но граф сознавал, как он бессилен сейчас, понимал собственную немощь перед дерзкой красавицей и страдал от унижения и слабости. Де Сен-Поль знал, что герцог не позволит даже прикоснуться к англичанке, не то, что строить по отношению к ней какие-то сомнительные планы мести - это-то и выводило графа из себя больше всего. Недосягаемость оскорбителя.

- Ничего, - думал де Сен-Поль, горящими глазами обводя лест­ницу в надежде найти кого побезобиднее, на ком можно было бы отыграться за полученное оскорбление (К счастью лестница ока­залась совершенно безлюдной), - де Бофор не позволит трогать её, пока Элизабет не уступит ему, а когда она ему уступит, то... тогда гадина, сочтемся за все. А ты уступишь, ни куда не денешься, не таких де Бофор обламывал... А охранять тебя!? Будь ты прок­лята! Лучше схожу в город!

Де Сен-Поль бегом спустился по лестнице, вышел на улицу и у входа нашел своего лакея, который забавлялся в орлянку с приятелем.

- Антуан, тебе поручение. Найди немедленно лейтенанта Шамильи - кажется его тоже обидела эта дрянь - он служит на каком-то из галиотов Дюкена, и передай ему, что по велению его свётлости и моему, ему приказано прибыть в дом его светлости и вести наблюдение за Элизабет Горн, охранять её, предупредить возможный побег. Но так, чтобы она этого не знала. Если хорошо выполнишь это поручение, будешь награжден  его светлостью и отдельно мной.

- Подлая тварь! - едва не рычал в мыслях де Сен-Поль. - Ну, да черт с тобой. Пусть герцог пока обламывает о тебя зубы, а я найду развлечение и с другой. Только где её взять? Ах, черт! - граф торопливо достал часы и посмотрел время. - И как я мог забыть. И все из-за этой дряни! Господа же ждут на пристани.

И де Сен-Поль почти бегом устремился к месту встречи.

 

- О, вы все-таки пришли! - воскликнул с притворной ра­достью де Брезе в то время, как де Ла-Фельяд от негодования едва не скрипел зубами.

- Принесло мерзавца! - думал он, неприязненно разглядывая графа.

- Извините, господа, задержался, - де Сен-Поль тяжело дышал.

- У вас какие-то неприятности? - с нарочитым сочувст­вием спросил де Брезе, делая вид, что ему ничего не известно.

- Да нет...

- Ладно, господа, это к делу не относится. Мы, кажется, собирались пройтись по городу, - заявил де Виллемур. - Так идемте же. Не будем терять время попусту.

Тут де Сен-Поль обратил внимание, что де Ла-Фельяд упорно его не замечает.

- Вы пренебрегаете мной, граф?

Де Ла-Фельяд пожал плечами и отвернулся с  брезгливой гримасой на лице.

- Э, бросьте, граф! - в раздражении воскликнул де Сен-Поль. - Неужели вы всерьез думаете, что я подчинился приказу де Бофора и стал цепным псом у дверей очаровательной англичанки? Или вы думаете, что у меня совсем нет чести?

- Так вы отказались?

- В самых решительных тонах. Подождал, пока де Бофор успокоится, напросился к нему на прием и отказался.

- Слава богу! - воскликнул де Виллемур, а де ла Моль до­бавил.

- Лучше позже, чем никогда.

- Так сразу же и отказываться было нельзя, де Бофор был так взбешен, что...

- Вы правы, граф, - перебил де Сен-Поля де Ла-Фельяд. - Вот вам моя рука и простите, что я дурно подумал о вас.

- О чем вы, граф? Разве мы, дворяне, мог ли повести себя иначе? - горячо пожал сын Лонгвиля протянутую руку де Ла-Фельяда.

- Ну и, слава богу! - облегченно вздохнул де Виллемур и вернулся к своей излюбленной теме.

- Господа, меня интересует, когда же и где мы найдем прекрасных спутниц на эту ночь.

- Как где? - возмутился де Брезе. - Во-первых, мы можем прогуляться до...  Как покажем? - де Брезе подмигнул де ла Молю.

Граф понял приятеля и подхватил.

- Лучшие наши заведения. Там можно подцепить красотку и почти бесплатно. Разве только угощение...

- Все равно! - пожал плечами де Сен-Поль, но де Виллемур не согласился.

- Вы обещали рынок.

- Лучше с рынка, – высказал свое мнение де Ла-Фельяд.

- Рынок, так рынок, - согласился де Брезе, а де ла Моль сказал:

- Пошли.

Молодые люди направились в сторону моря, старательно обходя завалы и внимательно прислушиваясь, не грянет ли где турецкое орудие и не обрушится ли на голову огромное камен­ное ядро60 или кусок металла. Идти им пришлось не очень далеко. Рынок открылся внезапно, без всякого перехода, после одного из поворотов, вынырнув среди развалин на самом берегу синего мо­ря. Это был весьма своеобразный рынок, ни на что не похожий из  того, что видели французы у себя на Родине. Во-первых, располагался он в какой-то низине буквально на морском берегу. Закрытый с трех сторон скалами он был почти безопасен, турецкие ядра могли попасть сюда только случайно или при нападении с моря. Но теснота была страшная. Купцы, покупатели, то­вар, патрули - несколько сотен человек - едва умещались на этом маленьком и, наверное, самом безопасном пятачке Кандии. Во-вторых, это был рынок рабов. Да не тех забитых, изможденных крепостных крестьян, что от голода и на людей то не похожи, или черных как смоль, мускулистых негров, наловленных в дале­кой Африке португальцами, а рынок молоденьких девушек, свежих соблазнительных и прелестных от самой своей юности. Оскор­бленные и униженные, нагими выставленные на всеобщее обозре­ние, предназначенные для потехи, они притягивали сюда множество праздного люда - в основном солдат и офицеров осажденной ар­мии - и испытывали ужасную горечь, бесстыдно ощупываемые похот­ливыми глазами, а то и руками покупателей. Откуда их только не было, как они сюда только не попали: несчастные крепостные, прода­нные своими высокородными господами за звонкую монету в еще горшее рабство; обманутые любовниками и проданные последними венецианцам; украденные с берегов Италии и Сицилии; захваченные на островах Эгейского моря - владениях турецкого султана. Но боже мой, эти несчастные эллинки и их убитые горем родственни­ки были также виноваты в агрессии турок на Крит, как француз­ский крестьянин, живущий где-нибудь в Турени или Пуатье во вторжении короля Франциска Первого в Италию61, или в походе Фи­липпа Завоевателя в Палестину62. Но, как говорится, кто дерется, а кто страдает. Турки били венецианцев, венецианцы - турок, а стра­дали бедные греческие рыбаки, населяющие острова и берега Эгей­ского моря, и жители южной Италии и Сицилии, попадавшие под удар критских и алжирских эскадр османского флота.

Юные гречанки, захваченные на островах, итальянки и немки, проданные своими господами, наводняли рынок. Было даже несколь­ко венгерок из числа отбитых венецианцами у турецких работорговцев, отбитых лишь за тем, чтобы быть проданными - какая горькая ирония судьбы - вторично в рабство. И кем? Своими же единоверцами. И, может быть, теперь их ждало ещё худшее рабство, чем турец­кое.

В те годы на севере польская шляхта, венгерские дворяне, запорожские и донские казаки, литовцы, австрийские немцы, православные молдаване и валахи, то есть весь христианский мир юго-восточной Европы, истекая кровью, отбивал натиск османского чу­довища. И если случалось тамошним воинам остановить турецкую каторгу или отбить угоняемых невольников, будь то немцы, итальянцы, венгры или славяне, спасенным не только предоставлялась свобода, но часто ещё и помощь оказывалась для возвращения домой. А здесь участники Святой возглавляемой папой римским лиги, люди, которые гордились своим католическим вероисповеда­нием, ставили себе в заслугу свою борьбу с турками и защиту Европы, отбив галеры63 с пленными венгерскими невольницами, сами продавали их. Хотя, что тут странного? Всё объяснялась просто.

Испокон веков, с того самого дня, когда возникли купе­ческие республики морских государств Италии, венецианцев и генуэзцев интересовало лишь одно, только одному богу они по­клонялись: наживе. Особенно прославились своей алчностью венеци­анцы. Кто, как не они натравили крестовых рыцарей, участников печально знаменитого крестового похода на венгерский Задар и христианскую Византию64. Кто, как не они мешали рыцарям-крестоносцам и Людовику Святому65 завоевать Египет66. Кто из-за наживы ослаблял и подрывал мощь антимусульманского бастиона - Византийской империи? Венецианцы! Именно венецианцы предавали интересы Гре­ческой империи, и грабили её земли, и доигрались. Оплот христиа­нства на Востоке, что сотни лет сдерживал мутную волну диких кочевых орд Азии, рухнул, и турки, залив огнем и кровью, весь юго-восток Европы, вышли к Дунаю, угрожали Вене и северо-итальянским землям. А их флот начал то, о чем и не думали в своей близорукой политике венецианские торгаши и деляги: начал зах­ватывать венецианские же владения и фактории67, изгоняя тех, кто столько лет наживался на горе чужих народов. К венецианцам турки теперь применили ту же формулу, что некогда при осаде главного оплота греков - Константинополя68 - высказал султан Мехмед Второй69, говоря про генуэзцев Галатеи70, когда последние в очередной раз предали туркам замыслы Константина Драгаша71: "Сначала свернем голову дракону, а потом растопчем и змею". И дракон пал. Пала тысячелетняя восточно-римская империя, пала не без "помощи" купцов Генуи и Венеции. А потом наступила очередь змей. Крым, Египет, Кипр, морейские владения72, адриатическое побережье, Фессалоника73  и острова Эгеиды один за другим попадали в руки осман. Падала мощь Генуи. Несла колоссальные убытки Венеция. Ничто не могло остановить турецкого наступле­ния. А турки уже высаживались на Крите, зарились на Мальту и Южную Италию. Их флот появлялся у берегов Франции и Испании. Теперь уже Венеция оказалась в шкуре умирающей Византии пят­надцатого века. Теперь она взывала о помощи к европейским мо­нархам. И, несмотря на это, нисколько не поумнела. По-прежнему ее граждане ставили наживу превыше всего и ради этого зачастую сами же подрывали корабль своей обороноспособности, тот самый, который с таким трудом собирали их правители: продавали в рабство единоверцев и грабили итальянские же берега.

Венецианцы всегда были грабителями и пиратами; они ими и остались.

К удивлению офицеров торговля на рынке шла плохо. Товар был, покупатели тоже, а вот сделки...

- О, посмотрите! - воскликнул вдруг де Виллемур. - Это же наши! Сенвиль, Жуанвиль, приветствуем вас! Вы откуда?

- Да вот, - удрученно сказал де Сенвиль, - пришли пос­мотреть на местных дев.

- Ну, как? Купили что-нибудь?

- Тут купишь. Подлые шакалы?

- Что случилось?

- А знаете, сколько они просят за одну посредственную девчонку?

- Сколько?

- Сто талеров74!

- Фюить! - присвистнул изумленно де Брезе. - Ничего себе обнаглели. Ещё вчера цены были в пять раз ниже.

- Вчера здесь не было нашей армии, - усмехнулся сквозь зубы де Жуанвиль.

- Да, славные у вас порядочки в Кандии. - процедил де Виллемур. - Хвалились, что много девочек, а на деле с носом.

- А почему бы красивой женщине не стоить хорошо? - во­просил де ла Моль. - И разве вы забыли, господа, что я обещал вас познакомить с хорошенькими девушками, которые вам будут стоить, ну... пару бутылок критского или шампанского. Разумеет­ся, если вы привезли шампанское с собой и понравитесь дамам.

- Мы и не понравимся? - де Виллемур горделиво подкрутил усы, а де Ла-Фельяд ехидно усмехнулся.

- Не обольщайтесь, Виллемур. Помнится, ещё недавно некоторые считали, что нет им равных.

- Прекратите, граф, - сухо оборвал де Ла-Фельяда де Сен-Поль. - Насмешки не делают вам чести.

- Как? - встрепенулся де Ла-Фельяд, гневно сверкая гла­зами.

- Господа, не забывайтесь! - сурово одернул молодых людей де ла Моль. - Вы находитесь в городе, который на осад­ном положении. Здесь всякие буйства и дуэли рассматриваются по законам военного времени и не французской знатью, а ита­льянскими и немецкими головорезами.

- Фи, чихать мы на них хотели! - брезгливо бросил де Сенвиль.

- Вы кого-то хотели нам показать, граф, - увел друга от опасной темы де Жуанвиль, учтя многочисленное окружение из немецких, швейцарских и итальянских солдат, что в немалом количестве шатались на рынке.

- Местных служительниц Венеры, - отозвался де ла Моль.

- Идет! Дьявол с ними! - громко воскликнул де Виллемур. - Если я ходил к французским шлюхам, то почему не навес­тить кандийских?

А де Сен-Поль сказал:

- Ведите нас, граф.

- Сенвиль, вы разве не идете с нами?

- Нет, господа, мы с бароном хотим погулять по берегу.

- Смотрите, не попадите под ядро.

- Попробуем.

Офицеры раскланялись и разошлись. Де Сенвиль и де Жуанвиль направились бродить по Кандии в сомнительной надежде подцепить кого на улице, или по бросовой цене приобрести пару де­вушек, а де Сен-Поль, де Ла-Фельяд, де Брезе, де Виллемур и де ла Моль пошли в центральную часть города, где находились лучшие кабаки венецианской цитадели.

 

Среди белых палаток наваррского полка происходил сле­дующий разговор между двумя молодыми офицерами.

- Лануак, вы же хороший товарищ.

- О чем речь, Пёригёр, разумеется, я поделюсь с вами.

- Когда?

- Прежде её надо хорошо напоить. А когда она достаточно опьянеет, я пришлю за вами Жака.

- Спасибо, Лануак.

- Черт побери, Пёригёр, вы гасконец или нет?

- Гасконец! Гасконец! - расхохотался корнет и хлоп­нул товарища по плечу. - Такой же, как и вы.

- Слава богу, разобрались.

В палатке де Лануака встретил вопрос девушки.

- Чего хотел от вас сей достойный офицер?

- Восхищался вашей красотой, сударыня.

- Тысяча ведьм, так чего же вы сидите? 3овите его сюда!

- Сударыня, мне кажется, вы забываетесь...

- Э, бросьте, офицер. Я прекрасно знаю лагерную жизнь и уве­рена, что вы обещали уступить меня товарищу на остаток ночи.

Де Лануак с уважением посмотрел на девицу.

- Ушлая девочка!

- Зовите, зовите. Я обещаю. Первенство останется за вами.

- Жак! - кликнул лакея де Лануак, а когда тот вошел, велел: - Пригласи в мою палатку господина де Пёригёра...

 

В другой части города пятеро французских офицеров: три гостя и двое местных, - подходили к трактиру "Прыгающий лев", знаменитому своими шлюхами и "завидным" непостоянством его владельцев. За годы осады восемь человек сменились за прилавком. Шестеро из них закончили жизнь от пуль и сабель подвы­пивших солдат, а двое успели благоразумно сбежать в Европу с неплохо наполненными золотом карманами. Два-три года торговли в этом заведении приносили барыш, равный двадцатилетнему до­ходу в аналогичном трактире в центре Парижа. Наемники не ску­пились на деньги, но и на пули тоже, особенно если что-то бы­ло не по нраву - и ремесло трактирщика становилось опасным. Однако алчность всегда губила человечество, а потому недостат­ка в желающих владеть трактиром не было. Водился тут сорт и других вымогателей: самые красивые шлюхи Кандии и Европы. Они как мухи на мёд слетались в осажденный город, где было много офицеров и высокооплачиваемых солдат, которые щедро тратили свое золото, так как и сами не знали понадобится ли оно им завтра, или турецкое ядро оторвет им голову. А потому гуляй, хватай от жизни все сейчас, пока не поздно, и не думай о зав­трашнем дне, ибо его может и не быть. Таков был девиз наемников. А раз так, то кто мог сравниться с ними в щедрости? Разве что морские разбойники - пираты, но у тех и жизнь рискованней и до­ходы посолиднее. Впрочем, тут и их хватало. Венецианские и дру­гие европейские капитаны - каперы75 охотно отпускали своих подчиненных погулять в кабаках Кандии, тем более что значительный процент от трактирных доходов шел в казну Венеции, а потому правитель­ство поощряло гульбу.

Как обычно, трактир был полон. И в другое время вновь прибывшим французам пришлось бы изрядно потрудиться, отыскивая для себя свободный столик, а то и вовсе уйти ни с чем. Но с де ла Молем такой проблемы не возникало.

Окинув взглядом зал, и убедившись, что все места заняты, де ла Моль, нисколько не сомневаясь, подошел к ближайшему сто­лу, за которым выпивала группа солдат, и велел:

- Вон отсюда, канальи. Здесь мы будем пить!

Солдаты, судя по одежде, пикинеры какого-то немецкого пехотного полка, безропотно и торопливо уступили место. Очевидно, им был знаком де ла Моль и его горячий нрав, тем бо­лее что он был не один и капитан по званию.

Французы заняли стол.

Они ещё рассаживались, когда внимание гостей из Франции привлекла беседа за соседним столом, где сидели три рейтар­ских офицера и несколько накрашенных девиц. Одна из них, весь­ма симпатичная девушка, бурно возмущалась на международном жаргоне, принятом среди европейских наемников, и отбивалась под гогот своих собутыльников, от офицера-соседа.

- Пошел к черту! - кричала она. - Не была я твоей и не буду!.. А ты! - кричала другому. - Болван и идиот, не умеешь, не садись!..

- Ладно, не дури! - тянул к себе девушку первый офицер.

- Что там происходит? - заинтересовался де Виллемур.

- А, пустое. - махнул рукой де Брезе. - Кто-то проиграл свою любовницу в карты, вот она и возмущается. Обычная история.

А де Сен-Поль воззрился на подмостки трактирной сцены, где прехорошенькая девушка танцевала быстрый, огненный танец, то и дело сбрасывая с себя что-либо из одежды.

- Господа, - не удержал восхищенного восклицания де Ла-Фельяд, который тоже заметил танцовщицу, - взгляните, какая прелестница. Помнится, в прошлом году здесь выступала другая - пышнотелая блондинка из Саксонии.

- Убита, - махнул рукой де Брезе, а де ла Моль разъяснил;

- Два пьяных мушкетера устроили перестрелку, и шальная пуля попала в девушку.

- Жаль, девочка была при теле.

- Эта не хуже.

- Какое! Лучше! Такая фигурка. Точеная, изящная!

- Особенно ножки!

- Грудь не хуже!

- Такую бы на ночь!

- Кто она? - де Сен-Поль вопросительно посмотрел на де Брезе.

- Гречанка, - вскользь заметил тот и с восхищением добавил. - Огонь девка!

- Что пробовал? - рассмеялся де Виллемур.

- Ага, - сокрушенно покачал головой де Брезе.

- Выжала, как лимон и осталась недовольна. - расхохотался де Ла-Фельяд, догадываясь, что произошло.

- Да на неё надо отряд рейтаров и то не справятся! - оби­женно заметил де Брезе.

- О!- загудели офицеры.

- О, эта девочка по мне, - оживился де Сен-Поль. - Познакомь.

Де Брезе растеряно взглянул на графа под хохот остальных.

- Не советую. Кроме того, есть у ней сейчас поклонник. Тот итальянский офицер, - де Брезе показал рукой на здоровенного детину, который, набычившись, стоял у винной бочки и следил за тан­цем возлюбленной.

- Хм? - пренебрежительно скривился граф де Сен-Поль, но силу итальянца оценил.

А на глаза французской молодежи уже попался другой объект, достойный всяческого внимания, - красивая, богато одетая, холеная женщина лет двадцати пяти с высокомерным взглядом и резкими нервными движениями, что впрочем, не особенно портило её обая­ние. Чуть поодаль от неё следовали два увешанных оружием молод­ца свирепой наружности, видимо, охрана.

- Кто это?

- О! - де Брезе загадочно улыбнулся. - Самая опасная из здешних Цирцей76. Джустина Корнаро, любовница Франческо Моросини, одна из богатейших дам Венеции. Красива и воинственна. Са­ма стреляет в турок - те зовут её чертом в юбке - любит красивых мальчиков, но вспыльчива до крайности. В гневе уже заколола двух своих любовников, а сколько простолюдинов побила - не перечесть. Её здесь все боятся. Уж на что немецкие рейтары наглецы и те шарахаются от неё, как от чумы, и говорят, что бить­ся одному с сотней нехристей безопасней, чем иметь дело с Джустиной.

Выслушав де Брезе, граф де Сен-Поль подкрутил усы, встал и, отмахиваясь от предостерегающих жестов и слов приятелей, направился к итальянской красавице.

- Сеньора! - с чисто французской непринужденностью, этакой небрежной легкой развязностью, склонился граф перед дамой.

- Вы из Франции? - смерила девица графа оценивающим взглядом.

- Будто на рынке, - подумал де Сен-Поль, - а впрочем, это и есть рынок любви.

- Да, очаровательница. Граф де Сен-Поль у ваших ног.

- О, - заинтересовалась Джустина, - вы из Лонгвилей. Род прославленный. Это мне нравится. Не удивляйтесь, граф, - дама жестом предложила де Сен-Полю идти рядом с ней, - здесь так трудно встретить приличного мужчину. А о человеке из света, с пристойными манерами, можно только мечтать. Здесь одно хамоватое неотесанное мужичье, начиная с командующего и кончая его под­чиненными.

- Как? - изумился де Сен-Поль. - Мне говорили, что ге­нерал Моросини...

- Ай, не упоминайте при мне имя этой никчемности. Какой он генерал? Салонный вояка. Девкам под юбки заглядывать только и может. Генерал!? Будь он генералом, Крит давно бы принадлежал Венеции, а мы бы забыли о турках. А ну его к нечистому. Лучше проводите меня домой, а по дороге расскажите что-нибудь о Фран­ции, о Париже - ведь это же так интересно. Скажите, правду ли говорят, что ваш король Людовик божественно красив? А какой у него двор? Наши молодые люди, что побывали в Париже, в восторге от Лувра.

Де Сен-Поль галантно повел даму к выходу.

- Сен-Поль уже при деле! - воскликнул де Ла-Фельяд, с за­вистью провожая взглядом стройную фигурку, что шла рядом с приятелем.

- Теперь наша очередь.

- Черт возьми, как это ему удалось! - поразился де Брезе, а граф де ла Моль заметил:

- Представляю, в каком гневе будет Моросини, когда ему доложат.

- Чепуха, - махнул рукой де Брезе. - Джустина его не боится. Моросини лебезит перед ней и трепещет от страха. Это такая девка, что любому за шкуру сала зальет, не то, что генерал-провведитору.

- Моросини боится какой-то девицы? - удивился де Виллемур. - Это для меня новость.

- Ого, какой-то! - воскликнул де Брезе, знавший, видимо, се­мейство Корнаро. - У этой девицы огненная удача. Если кто не нравится, выхватывает пистолет и лупит прямо в упор, не взирая на чины и лица. Сколько уже душ, таким образом, загубила, ужас. А попробуй, тронь её, живо голову свернут. Её братья адмиралы флота, а отец сенатор Венеции. А что она творила тут, пока генерал-провведитором Кандии был член её семейства Катерино Корнаро, и го­ворить страшно. Нет, девка знает, кто за ней стоит и с других может шкуру спускать, и любит это делать.

- Кстати, а что случилось с Катерино. – заинтересовался де Ла-Фельяд. - Я знавал его. Очень толковый генерал и храбрец, каких мало.

- В мае турки устроили всеобщий штурм. Основной удар наносили по форту святого Сабониера. Катерино прибыл туда, чтобы лично отражать атаки, и нарвался на пулю.

- Жаль, серьезная потеря для Кандии.

- Ну, я думаю, Моросини не хуже, - вмешался в разговор де Виллемур.

- У него нет стойкости Корнаро. - покачал головой де Брезе.

- Господа, вы позволите к вам присоединиться?

- Дено, вы откуда?

- От герцога. Насилу вырвался.

- А что так?

- Все ещё лютует.

- Бедняга. Такой куш уплыл.

- Какой удар для нашего скупердяя.

- Интересно, кто ей помог?

- Господь его знает.

- Скорее Аллах.

- А может англичанка?

- Черт побери! А ведь вы, наверняка, правы, Виллемур! - вскричал де Ла-Фельяд.

- Я всегда прав. Ха-ха-ха!..

 

- Как видите, я живу совсем рядом, - улыбнулась Джустина спутнику.

- И вас не беспокоит соседство с трактиром?

- Меня? - девица расхохоталась. - Вы плохо меня знаете, граф, если могли такое подумать.

- Несомненно, я ведь знаком с вами не более четверти ча­са. А хотелось бы узнать получше, поближе.

- Очень хочется? - Джустина насмешливо посмотрела на графа.

- Богиня, кто ж не захочет.

- Ну, коли так, прошу в дом. Покажу вам, где и как я живу.

- Буду счастлив лицезреть место, где живет столь очаровательная женщина.

- Могли бы быть и полюбезнее. Почему бы не сказать: красивая женщина.

- О, этого никто не сможет отрицать… Но ведь красота не главное в женщине.

- Как? Не поняла.

- Красота важна, спору нет, но ещё важнее очарование. Сколь­ко живет на свете холодных, как лед, красавиц. Красавиц, от кото­рых кавалеры шарахаются, как от чумы, завороженные их мрачным, леденящим сердце взглядом. Вы же не только богиня по красо­те, но и Венера по очарованию.

- Однако, вы льстец, граф. Мари, вы что тут делаете?

- Жду распоряжений, сеньора. Куда прикажете подавать ужин?

- Что за глупый вопрос. Разумеется туда, где и всегда, - и Джустина подала девушке-служанке, что встретила их у входа, знак пальцами. Жест не ускользнул от де Сен-Поля, но граф и вида не подал, догадавшись, что этот жест означает не что иное, как приказ перенести ужин в спальню, расположенную, как и все жилище Джустины глубоко в скале. Отличие: от таких же "домов" прочих горожан было в размерах пещеры. Высокие и просторные помещения, богато украшенные коврами и обоями, ре­гулярно прогреваемые, были не чета тесным и сырым пещерам рядовых граждан.

- Когда турки разбили из орудий старинный дом нашего семейства, бывший дачей семьи Корнаро в Кандии, мой отец ре­шил вырубить жилье в скале... - пустилась в разъяснение Джустина.

 

- Что мне турки! Я разгоню их одним кнутом! - де Ла-Фельяд откинулся на спинку стула, на котором сидел и отхлеб­нул изрядный глоток из глиняной кружки, что давно уже заме­няли в осажденном городе хрупкие бокалы. - Не верите? Даю слово дворянина, что завтра в бой я выйду с одним кну­том.

- Граф, нам известна ваша храбрость, но...

- И не слова больше, господа, кнута хватит. Я знаю, я был при Сен-Готарде77. Турок было десять на одного, и все-таки они разбежались при первой нашей атаке. Увидите, и тут турки побегут, как зайцы. Если хотите знать, мне совестно выходить с ними на бой!..

- Ну и ну! - переглянулись два испанских офицера, сидевшие за соседним столом и слышавшие разговор.

- Видать из придворных шалопаев. Говорят, их много наеха­ло с принцем. Пороха не нюхал, вот и бахвалится. - заметил старший из них.

- Помоги ему, господи, завтра целым ноги унести.

- Унесет, не беспокойтесь. Эти придворные шаркуны храбры в трактирах, да среди дам, а на поле боя обычно прячутся за спины других...

 

В трактире "Корабельный пес", что располагался в подвале разбитого ядрами здания, шевалье д’Орей и его приятель де Блиньяк из свиты герцога де Ноаэля беседовали с немецким офи­цером графом Мельхиором фон дер Валь Рамзаем, испытанным бой­цом, ветераном Тридцатилетней войны.

- Конечно, город испытывает недостаток в самом необходимом, но если есть деньги, то достать можно все...

- Мельхиор, - к столу, за которым сидели мужчины, подошла красивая белокурая женщина, - мы уходим.

Граф лениво поднял голову, презрительно посмотрел на говорящую и коротко бросил:

- Подождете!

Блондинка недовольно дернула плечиком   и отошла к груп­пе женщин, что стояли неподалеку.

- Кто это? - спросил д'Орей, провожая взглядом красавицу.

- Моя любовница.

- А те? - кивнул шевалье в сторону прочих женщин, с которыми говорила белокурая.

- Тоже.

- Зачем вам столько? - удивился де Блиньяк, а д'Орей пред­ложил.

- Продайте пару девушек, я хорошо заплачу.

- Они не продаются.

- Жаль, - разочарованно протянул д’Орей, а его кошачьи усы уныло обвисли.

- Они будут ставкой в нашей игре. - не слушая француза продолжал фон дер Валь.

- В карты? - оживился д’Орей.

- Нет, в кости! - и граф поставил на стол игральный стаканчик из чешского серебра, ярко блестевший от частого употребления. Рядом легли три костяных кубика с полустертыми от времени изображениями.

- Проверяйте, - предложил граф, кивая на игральные кос­ти, а сам сделал своим любовницам знак подойти к их столу.

Д'Орей не заставил себя упрашивать; взял кости и самым тщательным образом их осмотрел. И хотя такую подозрительность можно было бы считать оскорбительной, никто из присутствующих не осудил шевалье, не усмотрел в его действиях ничего предосудительного или бесчестного. Окружающие восприняли поступок д'Орея как желание опытного игрока ознакомиться с игральным инструментом, прежде чем приступить к рискованным эксперимен­там над своим кошельком. В те времена не было в армиях Евро­пы развлечения популярнее игры в кости. Она процветала не только среди младших солдат и офицеров. Старшие офицеры, выхо­дцы из знатных семейств, тоже частенько предавались этой по­рочной страсти, особенно, когда приходилось сидеть в осаде и большинство обычных развлечений, как-то: охота, турниры, флирт с равными по положению дамами, - были недоступны.

И каждый, выкладывая деньги на сомнительные костяшки, меч­тал получить барыш из чужого кармана. И как водится в таких случаях, там, где речь идет о наживе, недостатка в мошенничестве и плутовстве не было. А потому, каких только фальшивых костей не изобрели, каких только способов  кидать кости не придума­ли - лишь бы, любой ценой, самым бесчестным способом, добиться победы. Одни кости, их называли «нидерландцы» пускали понизу с раскатцем, ибо на местах «пятерок» и «шестерок» у них были острые горбины сродни хребтам тощих деревянных «ослов»78, на которые сажали провинившихся солдат. Горбины не позволяли костяшкам лечь высшей цифрой вниз. Другие, под названием «оберландцы», бросали с размаха, чтобы, подпрыгнув, они ложились бо­лее тяжелой стороной вниз. Само собой разумеется, что в данном случае вверху оказывалась «шестерка». Бывали кости с двумя «шестерками» или двумя «пятерками»; налитые ртутью или свинцом, начиненные рубленым волосом, губками, соломой, толченным углем; расплющенные, бочкообразные, вытянутые, с острыми ребрами - короче каждый мошенничал, как умел. А потому желание шевалье повнимательнее осмотреть игральную снасть и проверить, нет ли в ней скрытого обмана, зрители, да и сам хозяин костяшек, восприняли, как должное, и отнеслись к шевалье д’Орею, как к игроку опытному и бывалому. Только неопытный человек мог бы оскорбить­ся на действия шевалье. И был бы не прав. Так как, в данном слу­чае, все было как раз наоборот. Презрение вызывал тот, кто сел играть и не проверил кости, да к тому же ещё и чужие. Обычно каждый играл своими, но, в данном случае, так как французы приш­ли в трактир без игрального инструмента, граф фон дер Валь лю­безно согласился, чтобы игра шла его собственностью.

- Все правильно. - наконец изрек д’Орей, положил кости на стол и посмотрел на фон дер Валя. - Ваши условия.

Граф взором, затуманенным мальвазией, обвел своих наложниц и сказал:

- Бросаем пять раз. Каждый раз я буду выставлять по деви­це, каждый раз по новой. Тем самым ни вы, ни я не останемся в обиде, если вам вдруг достанется не та, на которую вы рассчитывали, а мне останется не та, которую я хотел. Вы тоже каждый раз выставляете нечто новое, к примеру, какую-либо драгоценность, или же кошелек с пятьюдесятью талерами. Из игры не выходить до конца партии.

- Без права на отыгрыш?

- Без права!

- По пятьдесят талеров или драгоценность? - д'Орей зако­лебался.

- Шевалье, я вхожу с вами в долю, - торопливо объявил де Блиньяк, заметив нерешительность приятеля. - Даю половины сум­мы, выигрыш делим по жребию.

- Если так, – д’Орей повеселел. - Я готов, граф.

- Ваша ставка?

- Золотой перстень с сапфиром! - воскликнул де Блиньяк прежде, чем шевалье успел открыть рот, а д'Орею шепнул. - Молчите, драгоценности в Кандии идут за бесценок, я уже узнавал. Лучше сохранить деньги.

- Да, - поспешил заявить офицер де Бофора, убежденный доводами друга, - я ставлю перстень.

- Согласен. - сказал фон дер Валь, прикинув на глаз, что в Европе драгоценность будет стоить не меньше ста талеров.

- А я ставлю, - граф повернулся к любовницам, которые ис­пуганно шарахнулись от владельца, - ну хотя бы её!

Фон дер Валь поймал за платье пухлую молодую девушку с простеньким личиком.

- Сусанна девочка послушная и смирная.

- Годится, - согласился д’Орей, кому было все равно.

- Выиграю, - думал он, - сплавлю де Блиньяку.

А граф, которому досталось по жребию метать первому, мело­дично звенел стаканчиком.

Полминуты. Минута. Нервы всех напряжены до предела. И, нако­нец, желанный миг. Хрясть. И стаканчик на столе. Твердой рукой фон дер Валь снимает его, и все видят: две тройки и четверка. Не гус­то. Результат, прямо сказать, средний.

- Ваша очередь! - граф протянул стаканчик д’Орею. Шевалье глубоко вздохнул, тщательно перетряс кости, мыслен­но перекрестился и выкинул шестерку, двойку и единицу. Еле слышный вздох радости вырвался из груди девушки, а золотой перстень с сапфиром исчез в объемистом кармане графа.

Шевалье д’Орей осторожно положил на стол бриллиантовую брошь, этак талеров на семьдесят.

- Идет! - согласился кандийский офицер. - Моя ставка... она! - Фон дер Валь ткнул пальцем в стройную, высокую гре­чанку со столь смуглой кожей, что издали её можно было принять за арапку, и взял в руки стаканчик.

- Шестнадцать! - восторженно взревели зрители, а французы переглянулись с довольно кислым видом. Но кости взяли. Долго и тщательно перемешивал их шевалье, не решаясь бросить, и, наконец, открыл.

- Тринадцать! - быстро произвел подсчеты кто-то из немецких мушкетеров и подобострастно воскликнул, обращаясь к графу.

- Ваше сиятельство, вы опять выиграли!

А гречанка счастливо улыбнулась.

Взглядом полным горечи и досады, проводили французы уплывающую в чужие руки брошь и воззрились друг на друга, словно спрашивая себя:

- Что теперь ставить?

Де Блиньяк вытащил из кармана и бросил на стол увесистый кошелек.

- Здесь пятьдесят.

Граф вопросительно посмотрел на шевалье.

- Проверяйте, проверяйте! - удрученно махнул рукой тот. Фон дер Валь взял кошелек, подбросил его на руке и положил обратно.

- Точно, пятьдесят.

И ткнул пальцем в пышную красавицу-саксонку.

- Мельхиор, я не хочу! - начала было протестовать та, на правах наиболее любимой дамы.

- Заткнись! - коротко и грубо остановил её фон дер Валь, и выбросил кости. Казалось, сама фортуна была заодно с немецким графом.

- Семнадцать! - хором вскричали зрители и французы поняли, что и деньги уплывут к проходимцу-наемнику. Однако делать нечего. Игра есть игра, и шевалье д'Орей взял стаканчик, бросил в него кости. Перетряхнул их и... зала содрогнулась от изумленного крика.

- Семнадцать! - несется под потолком, а д'Орей и де Блиньяк с радостным изумлением, ещё не веря глазам своим, взирают на стол, где две шестерки и пятерка сложились в столь необходимое им чис­ло.

- При своих! - изрек Фон де Валь и коротко бросил любовнице. - Тебе повезло, Магда.

Де Блиньяк спрятал кошелек обратно в карман своих штанов, а д’Орей выложил свой, тоже с пятьюдесятью талерами.

- Она! - небрежно бросил граф, указывая, на длинноногую деви­цу с темной гривой волос неопределенной национальности. Сгреб кос­ти, позвенел стаканчиком и выбросил девять очков. Девица вздрогну­ла, мушкетеры и рейтары из немцев сочувственно закачали головами, а шевалье д'Орей с радостным волнением, которое он тщетно пытался скрыть, затряс костьми, и судьба наказала его за преждевременную радость.

Две тройки и единица лишили его полсотни талеров в добавок к уплывшим броши и перстню.

Нельзя передать того уныния, какое овладело французскими дворянами после столь сокрушительных неудач. Но, как говорят, уго­вор дороже денег. Пришлось им в пятый раз выкладывать свой зак­лад в лице кошелька с талерами, против которого, словно в насмешку, граф выставил последнюю свою наложницу, черную, как трубочист после работы, эфиопку, которую он и держал лишь потому, что никто более в Кандии не имел подобной любовницы.

- Позор! - едва слышно процедил сквозь зубы шевалье д’Орей при виде обезьяноподобного лика дочери Африки.

- Главное, не проиграть деньги, а выигрыш... Ах, главное деньги сохранить, - зашептал горячо де Блиньяк. И шевалье, понукаемый то­варищем, взял кости, после того, как граф Мельхиор фон дер Валь Рамзай выкатил скромное одиннадцать.

- Позор, - вновь прошептал шевалье, - выиграть такую!

И... Судьба в этот вечер явно была неблагосклонная к шевалье д’Орею и его приятелю.

Шестерка, пятерка и четверка - шестнадцать очков отдавали чернокожую невольницу графа в руки французских дворян.

- Игра сделана, господа! - поднялся из-за стола граф и сказал по-немецки эфиопке, указывая на д'Орея и де Блиньяка.

- Отныне они твои господа.

- Слушаюсь! - блеснула большими белыми зубами негритян­ка и подошла к мрачному д’Орею, что кусал губы от гнева. Шевалье возмущал не столько проигрыш драгоценностей, сколь сам факт столь позорного выигрыша, над которым будут смеяться, в этом шевалье не сомневался, все офицеры французской армии, и в первую очередь де Сен-Поль и его приятели. А сколько будет злословия и насмешек. Д’Орей застонал при этой мысли. А негритянка, словно назло, вертится перед носом и на ломаном жаргоне наемников до­пытывается.

- Господин, а где мы будем жить? А куда мне идти? А что мне делать?

- Убираться ко всем чертям! - рявкнул шевалье, разворачиваясь на каблуках, и, расстроенный, пошел к выходу.

Наемники насторожились, как собаки, почуявшие дичь: неужели французы откажутся от своего выигрыша и эта черненькая доста­нется кому-нибудь из них. Напрасно. Зря надеялись.

Де Блиньяк был настроен не столь категорично, как его товарищ. Он внимательно осмотрел эфиопку.

- Хм... стройна... красивые ноги... грудь ничего... чер­ная кожа и толстые губы, ха, даже пикантно... будет, чем похва­статься в Париже... Не прав д’Орей, не прав... Девочка, - де Блиньяк взял эфиопку за руку, - идем со мной, не пожалеешь.

Негритянка не противилась. И де Блиньяк, презирая всеобщие смешки и хихиканье, увел чернокожую дочь Африки, чтобы провести с ней, на зависть остальным, оставшимся без женщин французам, остаток вечера и всю последующую ночь...

 

- О! - де Ла-Фельяд подтолкнул де Виллемура. - Взгляни, это интересно.

- Что там такое? - де ла Моль усмехнулся, глядя, как какой-то пьяный рейтар, под дружный гогот присутствующих, разде­вал девушку прямо тут в общем зале. - Тут это принято.

- Купил, наверное, у кого-то с рук, а вести некуда, вот он её прямо здесь и... - пояснил де Брезе.

- И это не запрещено! - поразился Дено.

- Запрещено, конечно, но если патруля нет, то можно.

- Господи, чего в этой Кандии только не творится, - усмехнулся де ла Моль и поморщился, потому что девица взвизгну­ла так, что в ушах зазвенело. - Ну и голосок!

- У нас закон простой, - разъяснял де Брезе гостям, ко­торые глаз не могли оторвать от импровизированного представ­ления (Один де ла Моль с брезгливой гримасой отвернулся в сто­рону), - твори, что хочешь, но не  попадайся высшим офицерам и патрулям. Если же попался - пеняй на себя?

- Что с вами, граф? - заметил состояние де ла Моля де Виллемур.

- Противно смотреть, когда у тебя на глазах кто-то ласкает красивую женщину. У меня это кроме злости ничего другого не вызывает, - признался, де ла Моль.

- У каждого свой вкус, - обронил де Брезе, который в отли­чие от товарища любил зрелища подобного рода, тем более что их, кроме Кандии, вряд ли ещё где удалось бы увидеть. В любом другом месте Европы за подобное публичное представление в лучшем слу­чае была тюрьма и палки, в худшем - костер или топор палача.

- Однако, господа, - вдруг отозвался де Ла-Фельяд, - шутки шутками, но, по-моему, пора и делом заняться. Сен-Поль уже пристроился, рейтары, как видим, тоже не скучают, надо и нам об­заводиться девочками.

- Вы что-то придумали, граф?

- Пока нет, но попробую, - де Ла-Фельяд вышел из-за стола и направился ближе к сцене.

- Куда это он?

- Наверное, к столику с девушками. Только это пустой номер. Тысячу извинений, господа, но, кажется, и  тут с девушками для вас ничего не выйдет.

- Почему?

- Да все, как нарочно, заняты. Даже не знаю, что вам и посо­ветовать. Разве, что уповать на его величество случай.

- Как, а те, к которым направляется де Ла-Фельяд?

- Они тоже не одни. Видите группу офицеров у трактирной стойки - это их кавалеры.

- Значит, графу угрожает опасность?

- Не думаю. Видите, девицы сами его отшили.

- Не повезло Ла-Фельяду, а это что за рожа?

- Понятия не имею. Наверное, чей-то лакей.

- Любопытно, откуда его знает Ла-Фельяд.

- Кто его ведает. В этой Кандии кого-то только не встретишь.

- Послушайте, Брезе, мы поражены. - Дено нервным движе­нием поправил бант на шее и отвлек внимание офицера от де Ла-Фельяда.

- Чем?

- Видом Кандии. Сплошные развалины. А укрепления? Разве это бастионы, разве это стены - жалкие следы. А нам говорили, что Кандия - первоклассная крепость. А что вокруг! Сотни убитых, десятки раненых. И никто их не убирает. Стоны и вопли доносятся с поля до стен. Неужели ничего нельзя сделать? Это ужас!

- Не удивляйтесь. Дено немного взбудоражен. Мы днем побывали на бастионе святого Андрея и обозревали оттуда окрестности. - пояснил де Виллемур несколько озадаченному де Брезе.

- Вы удивлены, господа? - де Брезе пожал плечами. - А чему? Известно ли вам, что последние три месяца до сегодняшнего дня турки почти беспрерывно штурмовали крепость. Такого натиска не было за все годы осады. Были дни, что прибывающие из Европы под­крепления прямо с кораблей бросались в бой, спасать положение или отбивать уже потерянные бастионы, как это, например, случилось с полками Иосии фон Вальдека. Пленные показывают, что Ахмет Кеприли79, опасаясь французских войск, хотел взять Кандию до при­бытия де Бофора. И большое наше счастье, господа, что наша армия в городе, а Кандия ещё стоит. Разрушенная, заваленная убитыми и раненными, но стоит,  гордая и непокоренная. А над её бастионами реют стяги с крестом, а не с нечестивым полумесяцем.

- Господа, тысячу извинений, я покидаю вас.

- Куда вы, Ла-Фельяд?

- Оказывается, в Кандии находится добрый товарищ моего до­ма достойный итальянский кавалер господин Бертони. Я только что встретил его слугу и намерен нанести визит вежливости.

- Счастливого пути.

- Хорошо повеселиться, граф.

- Надеюсь, друзья мои, надеюсь.

Граф удалился, а де ла Моль тронула за плечо де Брезе:

- Пора.

- Господа, просим извинить. Рады были вас видеть, но служба.

- Нас ждет маркиз де Монбрён.

- Понимаем, - де Виллемур развел руками. - Де Брезе, благодарю за путешествие по городу. Рад был с вами познакомиться граф.

- Взаимно.

- Господин Дено.

- Господа...

 

- Что будем делать? - спросил граф де Виллемур Дено, когда французские офицеры местного гарнизона покинули трактир.

- С дамами нам не повезло. С веселой компанией тоже. А не пойти ли нам к пиккардийцам. Там готовится грандиозная попойка.

- Прекрасная мысль!..

 

НОЧЬ ПЕРЕД БИТВОЙ.

- Ах, граф. - Джустина высвободилась из объятий де Сен-Поля. - Пора бы и раздеться.

И хозяйка дернула за звонок, что висел над изголовьем её постели. В комнату тотчас вбежала служанка.

- Мари, раздень меня и помоги раздеться господину графу.

- Да нет, я уж как-нибудь сам! - запротестовал де Сен-Поль, который терпеть не мог, чтобы его раздевали женщины.

Джустина слегка пожала плечами и снова дернула за веревку звонка: на этот раз три раза подряд.

В спальню вошел красивый юноша-лакей, лет семнадцати.

- Меркуцио, помоги раздеться господину графу.

- Черт! - ругнулся про себя де Сен-Поль, восхищенный догад­ливостью хозяйки, падая в кресло, и показывая лакею, что первым делом с него надо снять сапоги.

Потом камзол, рубашку, панталоны...

Джустина, прекрасная в своей наготе, словно Рожденная из пе­ны80, уже лежала на постели и смотрела, как лишают остатков одеж­ды её гостя. Но вот граф в костюме Адама.

- Ступайте прочь! - приказывает Джустина слугам и, кусая губы, смотрит туманящимся взором на де Сен-Поля. Последний, подож­дав, пока выйдут слуги, устремился к постели, на которой возлежа­ла хозяйка...

 

- Бог мой, граф де Ла-Фельяд, какими судьбами? Право я считал, что вы во Франции?

- Был, друг мой, был. И вот прибыл снова. На этот раз с герцогом де Бофором. Привел ещё триста дворян в помощь Кандии.

- Браво, граф! Вы настоящий дворянин!

- Бертони, что я вижу? Возможно ли это? - де Ла-Фельяд силился рассмотреть трех хорошеньких представительниц слабого по­ла, что разместились на табуретках в глубине комнаты, тускло освещенной чадящим светильником.

- Мой гарем, дорогой друг. Мы тут, малость, отступили от дог­матов христианства в пользу ислама. Вы осуждаете меня, мои друг?

- Боже сохрани! Наоборот. При французском дворе давно уже исповедуют мусульманство, если дело касается женщин.

- О, тогда мне надо вас с ними познакомить. Антони, бездель­ник, добавь свечей, а то господину графу плохо видно... Аличе, крошка, идите все сюда. Я хочу познакомить вас с гостем... Спаси­бо, Антони. Пошел вон!.. Как граф?

- Я потрясен! - признался де Ла-Фельяд.

По комнате, где пять ярких свечей разогнали полумрак, мед­ленно, с сознанием собственной красоты и значимости, шли три девушки, одна лучше другой, и в таких костюмах, что... граф зубами заскрежетал.

- Знакомьтесь, мой друг. Это Аличе, моя любимица, - предста­вил Бертони темноволосую, полную хохотушку, на которой был всего лишь передничек.

- А это Регина.

Хорошенькая брюнетка в прозрачной накидке сделал реверанс перед гостем.

- Климена. - Бертони обнял за талию пышнотелую  девицу в костюме Евы. – Жаркий темперамент, горячая страстность.

- Черт побери, какая женщина! - в восторге вскричал де Ла-Фельяд, жадным взглядом ощупывая пышные формы женщины.

- Нравиться? - спросил Бертони, снисходительно улыбаясь.

- Ещё бы! - в восторге воскликнул граф.

- Так берите её к себе на ночь! - и Бертони толкнул девуш­ку к французскому гостю.

- О, ваша щедрость беспредельна! - восторженно проговорил де Ла-Фельяд, хватая за бедра и притягивая к себе красавицу, что совершенно не противилась и с улыбкой шла навстречу новому лю­бовному приключению, выступавшему в лице элегантного французского офицера.

- Наш род всегда уважал законы гостеприимства, - восклик­нул Бертони и посадил к себе на колени Аличе.

- Не правда ли, дорогая?

- Конечно, мой любимый...

 

Черное небо густо усеяли звезды, но луна ещё не взошла, ког­да у передовых постов христиан появились темные тени.

- Один, два, три... семь, - насчитал изумленный солдат, крес­тясь на всякий случай, а вдруг нечисть, - и негромко окликнул:

- Кто идет?

- Свои!

- Пароль?

- Святой Павел. Отзыв?

- Святой Марк.

В окоп к солдату спрыгнул человек, в котором тот, не без удивления, узнал капитана де ла Моля, одного из храбрейших офи­церов гарнизона. Спутники графа залегли у окопа.

- Что турки?

- Тихо, господин капитан, - солдат был из числа тех добро­вольцев, что, прибыли в Кандию три года назад с маркизом де Вилем.

- А у нас?

- Тоже тихо.

- Разведки не было? Или, может, перебежчиков?

- Никак нет.

- Это хорошо. Ты один несешь службу?

- Никак нет. Ребята спят в соседнем окопе.

- Разбуди.

Спустя несколько минут крестясь и чертыхаясь, что их потревожили в столь неурочный час, появилась группа солдат; они спустились в траншею, где их ждал де ла Моль, и прикусили языки. Офицер был не из тех при ком можно ворчать на испорченную ночь.

- Господа, - обратился к ним граф, - у меня к вам просьба. Мы сейчас отправимся в сторону турецких траншей, а вы зарядите мушкеты и фальконеты, и будете ждать в течение часа. Если за это время ничего не произойдет и все будет тихо, можете расходиться отдыхать. Если же услышите, стрельбу или шум схватки, немедленно открывайте огонь по турецким позициям. Только не туда, где будет бой, а по флангам, не то нас постреляете. Все ясно?

- Так точно.

- Кто из вас старший?

- Я, сержант Жан Посси.

- На вас сержант возлагается ответственность за точное вы­полнение приказа.

- Слушаюсь.

- Часы есть?

-  Нет.

- Возьмите мои, - де Ла Моль протянул солдату разукрашенные золотые часы. - Потом вернете.

- Слушаюсь.

Де ла Моль выбрался из окопа и ушел в ночь. За ним в темноте скрылись еще шестеро.

- Вот у кого служба, - сказал один ландскнехт другому, имея в виду де ла Моля и его людей.

- Не хотел бы я быть сейчас на их месте, - охотно отклик­нулся другой наемник.

- А ну, тихо вы! - зашипел на них сержант. - Не хватало турок разбудить. Сорвем разведку, так нам де Ла Моль головы по­отрывает.

- Это уж точно...

 

- Пей девка!

- Я не хочу! Пустите меня! - девушка из местных, прихвачен­ная на улице французским патрулем, в отчаянии обвела взглядом заросшие лица солдат, надеясь хоть в одном из них найти искру доброты или сочувствия. Тщетные труды. Наваррские стрелки никогда не отличались щепетильностью.

- Пей! - ткнул кружку в губы девушке старший. - Ну?

- Пей!

- Получишь в морду! - пригрозил старший и трое других уг­рожающе придвинулись.

- Мама! - прошептала девушка и, роняя слезы, принялась вли­вать в себя мутную мерзость, что высокопарно называлось вином, хотя на деле одуряло, а не опьяняло человека.

С трудом осилила кружку, а ей уже подносят вторую, напол­ненную едва ли не через край...

- Я не могу! - лепечет девушка, которая уже не в состоянии ровно сидеть, так её качает из стороны в сторону. - Хватит, мне плохо.

- Пей! - требуют наваррцы и едва ли не насильно вливают четвертую кружку...

- Седьмая! - ошеломленно бормочет Жак Мистраль, вглядываясь в мертвенно-бледное лицо девушки, что, икая, смотрит на солдат осоловелыми глазами.

- И куда только влазит!

- Бьюсь об заклад, выжрет не меньше десяти, - бормочет с досадой приятель Мистраля, а старший требует.

- А ну, ещё давай!..

Наваррцы ошиблись. Девушка не осилила десяти кружек. С трудом, отпив половину девятой, она в беспамятстве упала на землю, бес­чувственная и безразличная ко всему.

- Раздевайте её! - оживился старший. - Солдаты зашевелились, а Мистраль жалостно вздохнул:

- Это ж надо столько вина выжрать. Посмотрел с сожалением на оставшиеся две бутылки, и снова вздохнул:

- И это придется делить на четверых!..

 

- Ты чем-то недоволен? - спросила Джустина, ласкаясь своим телом к телу де Сен-Поля, когда сладостнейшее из чувств оста­лось позади.

- О, нет, ты бесподобна! Ты великолепна! Давно я не испытывал такого наслаждения. Но, я уязвлен.

- Чем?

- Стыдно признаться.

- А ты скажи, не бойся.

- Мари, твоя служанка, видела меня голым. А я с детства нена­вижу подобное. Я считаю себя оскорбленным, если одетая женщина увидит меня без покровов.

- Только-то, – шепчет Джустина и, протягивая руку, дергает за шнур звонка.

Входит служанка.

- Мари, разденься! - требует хозяйка.

Девушка послушно выполняет повеление.

- Смотри, - предлагает де Сен-Полю Джустина и на­чинает командовать. - Мари повернись спиной... Теперь пройдись по комнате к стене и обратно... Подойди к господину графу, что­бы он мог лучше тебя рассмотреть.

- Спасибо, хватит, я удовлетворен. Ты чудная женщина, - ска­зал де Сен-Поль и с восставшей плотью обнял Джустину, желая удовлетворить вновь вспыхнувшую страсть.

Джустина не противилась. Расслабившись, помогла графу, слегка застонала и уже сквозь зубы велела:

- Мари, пошла вон, не медля!

Девушка в испуге выбежала в дверь, как была, без одежды...

 

- Все, час прошел. - Посси закрыл часы и бережно спрятал их на самое дно глубокого кармана. Не дай бог, пропадут, перед де ла Молем не оправдаешься. Это такой черт, что и своему голову снесет, если посчитает нужным.

- Значит, прошли, - облегченно вздохнул один из мушкетеров, снимая мушкет с бруствера.

- Вот и слава Господу! - широко перекрестился другой. - Дай им, Боже, счастья, да не попасться, а не то такая кутерьма поднимется, такой шум, что ночь пропадет, и мы опять не поспим, как это было намедни.

- Смотри, накаркаешь! Лучше иди спи, они и не попадутся.

- Тихо вы. Всем спать. Разболтались, - сделал строгое внушение подчиненным сержант и улегся отдыхать прямо тут же, на дне окопа...

 

В собрании пиккардийского полка было шумно. Не найдя дам, офицеры отмечали конец морского путешествия повальной пьянкой, благо вина хватало.

Попойка была в самом разгаре: поднимали то ли пятый, то ли шестой тост, когда в залу здания, точнее подвала, штаба полка ввалился кавалер де Сенвиль.

- Господа офицеры! - воскликнул он.

Куда там. Звук его голоса растворился, утонул в многоголосом шуме гуляющих и яростном реве спора, кто лучше: страстные живые южанки, или холодные северянки со своей величественной красо­той.

- Да я никогда не променяю северянку на кого бы то ни было с юга! - кричал шевалье де Мондейль.

- Осел! - возражал ему де Колетт. – От ваших севе­рянок только и пользы, что вино ими холодить.

- Господа офицеры! - вновь де Сенвиль. Напрасный труд. Голо­совые возможности кавалера слишком слабы, чтобы перекри­чать предштормовой рев в зале. Как же быть? Как поступить?

- Вот черти, - де Сенвиль растерянно вытер пот со лба.

Так спешил, так хотел всех обрадовать. А тут на тебе. Спорят и шумят так, что того и гляди, засверкают клинки. Де Мондейль едва ли не за грудки берет де Колетта. Последний тянется за кинжалом: им резали хлеб, а потом кто-то из озорства загнал его в целый каравай.

Друзья де Мондейла и де Колетта придвигаются ближе, готовые вступиться.

Барон де Жуанвиль, что ещё два часа назад явился в собрание, разочаровавшись в поисках дам, бросил на стол игральные карты, и встал со стула.

- Господа, я проигрался!

- Куда вы, барон? Я открою вам кредит, - предложил шевалье де Кенже.

- Благодарю, я в долг не играю! - вежливо поклонился де Жуанвиль, и заметил де Сенвиля и его попытки перекричать весь этот гам.

- Надо помочь товарищу, - решил барон и, вытащив пистолет, не целясь грохнул в потолок.

На главных спорщиков посыпалась штукатурка, в комнате запахло дымом, а шум разом стих. Все головы повернулись к де Жуанвилю.

- Говорите Сенвиль. - негромко предложил барон, уса­живаясь на стул и начиная заряжать свой пистолет.

- Господа, - де Сенвиль бросил благодарный взгляд на товарища и, голосом, дрожащим от радости и гордости за себя, возопил, - я раздобыл женщин!

- Хо! - восторженно взревела зала.

- Где они?

- Где?

- Откуда?

- Дай я тебя поцелую, мой дорогой!

- Качать Сенвиля!

Несколько наиболее горячих голов ринулись к де Сенвилю, и последнему пришлось отбиваться от пьяных офицеров ножнами рапиры.

А де Жуанвиль снова грохнул из пистолета.

- Черт вас возьми! - вскричал он, раскачиваясь на стуле, когда выстрел громом ударил по головам присутствующих и заставил их на миг смолкнуть. - Дайте, же человеку высказаться. Сенвиль, расскажи, сколько женщин и где ты их взял? И не прибегут ли за ними головорезы Моросини требовать похищенное обратно?

- Расскажу, все расскажу! Только прошу господ офицеров со­блюдать тишину.

- Господа, - вперед вышел полковник де Риговиль, человек огромного роста и квадратного сложения. - Я разобью голову тому, кто подаст голос, пока господин де Сенвиль не ответит на вопросы господина барона.

- Атх! - рыгнул кто-то перед собой к большому неудоволь­ствию соседей, что, зажимая носы, поспешили отдалиться.

И в зале воцарилась тишина. Желающих связываться с пол­ковником не было. Де Риговиль, человек хладнокровный и спокойный, редко шумел, угрожал, участвовал в дуэлях, но если кто по недомыслию выводил полковника - по бедняге заранее читали отходную. Де Риговиль обладал огромной физической силой, в гне­ве был страшен и не прощал обид.

- Иди сюда. - Де Риговиль вытянул из коридора какого-то лакея, из любопытных, и указал на блевотину. - Прибери!

А к де Сенвилю обратился капитан Монтрейль де Ранес.

- Говорите.

- Господа! - начал оживленно де Сенвиль. - Аки лев рыкаю­щий я носился по Кандии в поисках девы, после того как мерзав­цы-венецианцы подняли впятеро цены на живых служанок Венеры. Я гневался, я рвал, метал и уже подумывал, не поднять ли моих верных пикардийцев, да не разгромить ли это гнусное заведение итальянских торгашей.

- Давно пора!

- Так и надо было сделать!

- Молчать!!! - рявкнул де Риговиль так, что люстры покачнулись.

- И тут, когда я уже был в полном отчаянии, готов был натворить бед, ко мне подбежал мой слуга Тризмон и сообщил чуд­ную  весть, от которой у меня ноги сами в пляс пустились, а ду­ша наполнилась греховной радостью, -  венецианский торговый ко­рабль с девушками на борту входит в гавань. Сердце бешено за­билось у меня. Корабль! Это же десятки девушек! Господа, поверьте, никогда ещё в жизни я так быстро не бегал. Шлю Тризмона в порт: следить за кораблем и конкурентами, а сам стремглав кидаюсь к палаткам наваррцев, что белели неподалеку. Поднимаю роту солдат и бегу с ними в порт. (В зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как в углу подвала мыши делят кусочек сыра). И вовремя. Едва я и господа Сен-Жюс и Конгруэнт, славные ребята из Гаскони, успели расставить солдат, как у гавани появились венецианские купцы-перекупщики. Только напрасно спешили господа венецианцы. В порт наши патрули их не пустили...

- О-го-го! - раздалось в зале довольное ржание, а кто-то в порыве восторга крикнул:

- Молодец, Сенвиль!

И тут же нырнул под стол, так как де Риговиль, не целясь, разрядил пистолет в сторону кричавшего. К счастью, пуля никого не задела, а сплющилась о стену.

- Я же с господином де Сен-Жюсом сажусь в лодку и на корабль. Капитан и владелец были приятно удивлены моим появлени­ем на судне. Я прямо с места в карьер: «Беру всех, разгружаю в течение часа. Сколько хотите за них?». Если бы вы только видели, как обрадовались владелец и капитан. Оказывается, перед этим им кто-то сообщил, что огромный турецкий флот направляет­ся к Кандии и со дня на день должен быть здесь. Сами понимаете, как рвались купец и капитан побыстрее отделаться от товара. А тут такой покупатель, как я. Поэтому итальянец не торговался и отдал девушек за полцены. Отсчитав ему четыреста луидоров, я выгрузил девушек, половину из них за помощь отдал наваррцам, остальных в числе сорока трех голов пригнал сюда. Причем купец заверил, что все они из хороших семей и среди них нет шлюх. Вот так, господа! Девушки под штабом!

- Го! - заревели в восторге офицеры.

- Вива, Сенвиль! - крикнул кто-то.

- Вина, Сенвиль? - затряслись своды дома.

- Господа! - де Жуанвиль вскочил на ноги и разрядил в потолок оба своих пистолета, призывая всех к тишине. Шум восторга поулегся.

- Господа! - голос де Жуанвиля звенел ста­лью. - Будем благодарны. Наш друг Сенвиль отдал ради нас все свои деньги. Предлагаю вернуть их Сенвилю! С каждого по пятнад­цать пистолей, господа. Учтите это втрое дешевле, чем вы бы от­дали на рынке. По пятнадцать пистолей и к дамам! Кто первый за­платит, тот первый познакомиться с дамами!

Де Жуанвиль встал у двери.

- К дамам!

- Да здравствует мудрость Жуанвиля! - заревели офицеры и толпой ринулись к проходу: каждый первым старался отдать день­ги и вырваться наружу - к женщинам.

Многие давали не считая. Золото и серебро горстями сыпа­лось в карманы кавалера и вокруг него. Бери, сколько есть, лишь бы быстрее выпустили.

В несколько минут зала опустела, а Сенвиль оказался среди круга золота и серебра, да де Жуанвиль подошел к столу и стал перезаряжать в очередной раз свои пистолеты.

Де Сенвиль сделал шаг к ближайшему столу, рапирой отсек приличной кусок скатерти, расстелил материю на полу и принялся пригоршнями собирать в неё деньги.

- Прибыль пополам, мой друг? - подошел помогать де Жуанвиль.

Де Сенвиль широко улыбнулся, подмигнул барону и, хитро щурясь, спросил:

- А почему вы не спешите к дамам, Жуанвиль?

- Зачем? - пожал плечами барон. - Если я точно знаю, что мой товарищ Сенвиль припрятал из числа купленных не только для себя, но и для своего хорошего друга Жуанвиля па­ру красавиц.

- Я думал вас ждут в другом месте, - плутовски усмех­нулся де Сенвиль, завязывая в узел собранные монеты.

- К сожалению, в место, где царствует тигр, волки не суются. Элизабет так прекрасна, что де Бофор сейчас страшнее людо­еда.

- Ха-ха-ха! - расхохотался де Сенвиль. - Вы как всегда благоразумны, мой друг.

Кавалер подошел к двери, выглянул в коридор и свистнул.

- Тризмон!

- Да, господин? - вынырнула из темноты взлохмаченная го­лова лакея.

- Возьми деньги. И смотри у меня, пропадет хоть одна мо­нетка... - кулак в кожаной перчатке угрожающе покачался пе­ред носом осклабившегося Тризмона.

- Неси домой!

- Несу? - слуга исчез, а де Сенвиль повернулся к де Жуанвилю.

- Вы просто дьявол, барон. Как вы догадались вспомнить о деньгах?

- Не захотел спать без девушки, мой друг! - рассмеялся де Жуанвиль.

- И угадали верно. Я действительно припрятал трех самых красивых.

- И мы пойдем к ним?

- А кого возьмем третьим?

- Неужели, Сенвиль, вы думаете, что мы вдвоем не справим­ся с тремя девушками?

- Нет, вы действительно, дьявол, Жуанвиль. Не даром англи­чанка так жаждала вашего общества.

- Господин де Сенвиль, — в залу вернулся полковник де Риговиль, вводя, точнее внося за талию хрупкую миниатюрную ру­сую девушку с лилейным, полумертвым от ужаса, и напоминавшим скорее восковую маску, чем живое человеческое, лицом, - офицеры пиккардийского полка в неоплатном долгу перед вами. Если что вам понадобиться - обращайтесь ко мне. Приятно провести время, господа!

И де Риговиль со своей добычей скрылся в соседней с залой комнатушке.

- И вам полковник! – громко ответил де Сенвиль, а де Жуанвиль покачал головой и тихо сказал:

- Бедное создание. Мне её жаль. При своем весе де Риго­виль её просто раздавит.

- Послушайте, мой друг, - де Сенвиль схватил товарища за рукав камзола. - Бежим скорее отсюда, а то, я чувствую, здесь сейчас такое начнется, что не то, что я, святой не выдер­жит.

- И то, правда! - согласился де Жуанвиль и повел де Сенвиля к боковому выходу.

- Что вы делаете? - поразился де Сенвиль.

- Лучше уходить дворами, - откликнулся барон, - а то у центрального входа слишком шумно.

- Ах, черт, вы всегда правы, барон, - вздохнул де Сенвиль и тут же заткнул пальцами уши, так как пронзительный жен­ский визг ворвался в комнату.

- О, господи!

А следом за криками, полными безнадежного отчаяния, ввалилась шумная толпа офицеров с захваченными девами. Некоторые из них были уже полураздеты. Де Сенвиль и де Жуан­виль не стали дожидаться, пока их остановят и заставят при­нимать участие в общем веселье, а как можно быстрее через боковой выход покинули комнату.

Шум на улице был погромче: здесь всё ещё шел дележ меж­ду младшими офицерами. Встревать в него было не резон, и друзья поспешили в сторону противоположную от криков. Но и здесь им довелось столкнуться с итогом деяний рук чело­веческих, а точнее кавалера де Сенвиля.

Прямо у забора, на полувысохшей от жары траве стенало и подрагивало нежное белое тело, а над ним с пьяным рычанием извивалось другое, в форме, с полуспущенными штанами.

- Мой бог! - побледнел де Сенвиль, а де Жуанвиль заметил, сплевывая в сторону сквозь зубы:

- И что за люди пошли. Неужели нельзя найти более подходящего места. Обязательно им надо с места - в карьер!..

 

- Эх, не успел я уехать, а теперь неизвестно когда в Истамбул попадешь. Завтра битва, а там... - жалуясь приятелю, что шел рядом, высокий, плечистый янычар едва не наступил на руку Конти, неосторожно высунувшемуся вперед.

- Слава Господу, пронесло! - зашептал испанец Гойчеа, когда оба турка завернули за угол большой палатки. - Чудом не заметили.

- Тихо, ты! - ткнул ему кулаком в бок Оберфельд, а де ла Моль едва слышно прошептал:

- Ребята, я нашел поперечную траншею. Она ведет к центру лагеря. Идем по ней. За мной!

Граф первым прыгнул в длинный ход сообщения, что был подведен из глубины лагеря к передовой траншее, правильно рассудив, что сейчас в нем наверняка никого нет. За де ла Мо­лем последовали солдаты, и спустя полчаса разведчики были в центре турецкого лагеря. Но до цели вылазки - шатра визи­ря - оставалось ещё метров пятьдесят. Но каких метров: осве­щенных луной, насыщенных патрулями, часовыми и гвардейцами личной охраны Ахмета Кеприли. Попробуй, подберись.

После короткого совещания де ла Моль и его люди за­нялись наблюдением, решая, как оказаться у шатра визиря и при этом не подарить туркам свои головы...

 

Де Жуанвиль и де Сенвиль - быстрым шагом удалялись от штаба пиккардийского полка, когда впереди раздался дробный стук копыт и навстречу господам офицерам выехал конный патруль.

- Стой, кто такие? - раздалось грозное, а всадники разъехались так, что загородили всю дорогу.

- Свои, союзники, - хладнокровно ответил де Жуанвиль, подошел к старшему патрульному, что в надменной позе возвы­шался на своем скакуне и не спешил уступить французам доро­гу, взял за узду и на приличном немецком спросил:

- Офицер?

- Сержант!

- А я офицер! - жестко сказал де Жуанвиль и потребо­вал. - Прочь с дороги!

Немец в недоумении посмотрел на барона. Горячий де Сен­виль потянул рапиру, кто-то из патрульных взвел курок писто­лета. Не миновать бы беды, если бы из-за спины патрульных не появился всадник. Бесцеремонно врезавшись в ряды рейтар, он надменно загремел:

- Что происходит?

- Кто вы? - вместо ответа спросил де Жуанвиль.

- Лейтенант Брунеллески из личной охраны генерал-провведитора Моросини.

- А я барон де Жуанвиль, офицер свиты герцога де Бофора.

Лейтенант вежливо прикоснулся пальцами к краю шлема.

- Можете вы объяснить нам, - возмущался барон, - на ка­ком основании ваши солдаты остановили нас посреди улицы?

- Как? Собаки! - взревел Брунеллески к рейтарам. - Вон отсюда, чтобы духу не было!

- Слушаюсь, экселенц! - отозвался сержант, и отряд быстрой рысью направился к ближайшему повороту.

- Благодарю, господин лейтенант.

- Одну минуту, господа. У меня к вам просьба.

- К вашим услугам.

- Там, кажется, расположены ваши солдаты.

- Да, пикардийский полк.

- Командующий просил узнать, почему в расположении ваших войск такой гвалт. Что там творится?

Де Жуанвиль широко улыбнулся.

- Господа офицеры сражаются с дамами, лейтенант.

- О, мой бог! Сколько шума из-за таких пустяков.

- Француз всегда шумлив, лейтенант. И уверяю вас, так же жарко будет завтра наступать на турецкие отряды, как сейчас штурмует ряды дамские.

- Благодарю, господа, - офицер развернул коня. - Я доло­жу командующему, что все в порядке.

- Счастливо! - помахал ему рукой де Жуанвиль, и друзья отправились дальше...

 

- Проклятая собака! - едва слышно выругался Оберфельд.

- Никак не подобраться.

- А что думают остальные? - тихо спросил де Брезе.

- Фриц верно сказал. Через эту площадь к шатру разве что невидимый пройдет, да и то, если Господь поможет.

- Можно зайти с другой стороны шатра, но как тогда видеть главный вход? - подал реплику Жекю.

- А черт, какой же я болван! - тихо воскликнул де ла Моль, - Стоило столько времени мучаться глупыми мыслями.

- Вы что-то придумали, капитан?

- Да. Приказываю. Конти и Оберфельд идут влево. Им поручает­ся запасной вход в шатер. Старшим Оберфельд. Де Брезе и Жекю обходят шатер с тыла и наблюдают за входом для слуг. Ле-Понте и Гойчеа остаются со мной.

- Что вы задумали, граф? - спросил де Брезе. - Разве от­сюда можно разобрать, кто входит в шатер?

- Конечно. Ле-Понте подзорную трубу взяли?

- Так точно.

- Вот вам и ответ, де Брезе. Оберфельд, вы готовы?

- Да, господин капитан.

- Тогда за дело. Ступайте и смотрите. Собираемся здесь ровно через четыре часа. Опоздавших ждать не будем.

- А ведь и правда хорошо видно, - зашептал Ле-Понте.

- Турки допустили грубую ошибку, ничего не соорудив меж­ду шатром визиря и ходом сообщения. Ведь стоит на­шим солдатам проникнуть сюда, и пронести с собой фальконет...

- Отличная мысль. Надо будет завтра же сообщить её мар­кизу.

А за спиной раздались едва слышные шаги. Де Брезе, Обер­фельд и их солдаты отправились в обход шатра...

 

- Ну, как? - спросил де Сенвиль у Тризмона.

- Ждут, - заговорщицки шепотом ответил тот.

- А почему шепотом?

- Так они, язви их, по-нашему понимают.

- То есть как? Разве они не гречанки?

- Никак нет, итальянки из под Монако.

- Ах, шельма, ах, жулик, а уверял, что среди его товара, кро­ме греческих других девиц нет! - возопил де Сенвиль, поминая недобрым словом продавшего ему девушек купца.

- Нет худа без добра. - философски заметил де Жуанвиль. - Понимают по-французски. Что ж, тоже неплохо. Веселей будет. А то, когда девица молчит, как истукан, или лепечет, черт поймет что, то, откровенно говоря, скучновато. Не унывай, Сенвиль, это ещё не самое худшее. Пошли!

И приоткрыв двери, де Жуанвиль сунул свою голову внутрь. Картина, открывшаяся перед ним, воодушевила бы и пресыщенного мужчину, а уж о барона, что несколько недель видел только море и говорить нечего.

Три прелестные девушки одна лучше другой скучали в комнате.

Две лениво переговаривались, развалившись на софе, одна дремала в обшарпанном кресле, дремала, правда, чутко. Стоило скрипнуть двери, как она тотчас открыла глаза.

- Привет! - сказал де Жуанвиль, когда три очарователь­ные головки повернулись в его сторону.

- Привет, - ответила брюнетка, что сидела на софе по-французски. А беленькая, которая захватила кресло, по-итальян­ски опросила:

- И долго ты намерен там торчать?

- Огоу! - радостно проревел барон и, открывая настежь двери, сказал товарищу:

- Нас ждут!

Де Жуанвиль смело ступил под своды закопченного потол­ка конуры – полуземлянки, которую лишь отдаленно можно было назвать комнатой. Добротно сложенные из камня стены и руины на поверхности говорили, что некогда это был подвал небольшого дома. Потом арти­ллерия турок разрушила здание, взрыв засыпал вход: остатки лестницы выступали из под кучи земли и обломков у правой стены - и подвал оказался засыпанным. Позже на него наткну­лись наемники - швейцарцы, рывшие ход сообщения. Подвал понра­вился. Его перегородили дополнительной стеной, сделали две­ри и превратили в квартиру командира мушкетерского полка. Но, после того, как полк почти полностью пал в боях, а его остатки покинули Кандию, помещение запустело. По подсказке венецианцев, его нашли квартирмейстеры де Бофора, и уступи­ли, за вознаграждение, разумеется, де Жуанвилю и де Сенвилю. Господа офицеры предпочитали вдыхать копоть светильников, но иметь надежную крышу, чем наслаждаться запахами моря в палатке, рискуя получить на голову сюрприз в виде турецкого ядра или каменной глыбы.

- Сколько вас? - встретила барона вопросом шатенка, рядом с которой, а точнее между ней и брюнеткой, опустился на софу де Жуанвиль.

- На вас хватит, - на языке Данте Алигьери и Никколо Маккиавели81 - ответил барон, обнимая девушек за талии. А в две­рях показалась фигура несколько раздосадованного де Сенвиля.

- Входите, друг мой, - предложил товарищу де Жуанвиль, передвигая руки по девичьим талиям вверх, ближе к груди.

- Уж больно вы резвы! - заметила брюнетка и преградила загребущим пальцам путь, вернув рукой в исходное положение кисть нахала. Шатенка же сделала вид, что не заметила, как паль­цы барона переползли на приятную для него округлость.

- О, да мы с норовом, - пробормотал де Жуанвиль, пытаясь заглянуть брюнетке в лицо.

- Ещё каким. - ответила та и, отбрасывая руку барона, поднялась навстречу де Сенвилю, который в раздумье застрял в двери. То ли кавалеру не понравилось деление, которое произ­вел товарищ, то ли остановило лицо беленькой, что с жалобным выражением смотрела на него.

- Господин, возьмите меня. - смело предложила черненькая, подходя к де Сенвилю.

- О! - оживился тот, а девушка в кресле грустно вздохнула, Де Жуанвиль, чьи пальцы все ещё играли округлыми преле­стями податливой соседки, весело расхохотался и обнадеживаю­ще кивнул беленькой:

- Иди к нам, девушка.

Беленькая благодарно улыбнулась и, покачивая полными бед­рами, поспешила занять подле де Жуанвиля место своей более переборчивой подруги.

- Как тебя зовут, моя прелесть? - обнял её за стан барон.

- Марсела.

- А тебя? - вопрос ко второй очаровательнице.

- Лючия, - склонила голову шатенка и так посмотрела на де Жуанвиля, что тот не удержался и поцеловал её знаменитым поцелуем своей нации.

- Тризмон, тащи еду и выпивку! – потребовал де Сенвиль, ус­траиваясь в кресле поудобнее. Брюнетка, которую звали Аньола, примостилась у него на коленях.

Нисколько не смущаясь вошедшего слуги, девушки усиленно обнимали своих кавалеров. Тризмон, который внутренне просто сгорал от ярости при виде столь возбуждающего зрелища, принялся накрывать на стол. А собственно, чего он возмущался? Разве слуга человек? Нет, ни в коем случае. Презренный холоп, ничем не отличающийся от скотины. О, нет, простите, я ошибаюсь. Отличается. Ценой. Хорошую лошадь или породистую собаку ценят го­раздо больше, чем лакея. Животных холят, жалеют, за ними ухаживают, а слуга? Не понравился - прогнал вон, сдал в солдаты или на галеры. И о чем говорить. Накрыл стол? Прекрасно! А прочее? Пошел вон, дурак!

- Уважаемые дамы, кажется, можно подсесть к столу! - ска­зал де Жуанвиль и принялся подтягивать софу, с которой торопли­во соскочили обе прелестницы, к серому с жалкими следами крас­ки, рассохшемуся от старости столу. Впрочем, наши офицеры были не из привередливых, в походах случалось и много хуже: приходи­лось есть на сырой земле, а то и просто стоя, где-нибудь среди болот Фландрии или Лотарингии. Так что внешний вид стола ро­ли не играл, а вот блюда на ужин...

- Тризмон! - взвыл разгневанный де Сенвиль, окинув взгля­дом более чем скромный стол: несколько кусков солонины, наре­занный большими кусками хлеб, джина бутылок мальвазии - крит­ского вина, знаменитого на всю Европу - и жалкий пучок подо­зрительной зелени, то ли сельдерея, то ли салата, то ли ещё какой-то коровьей радости.

- Тризмон!

- Да, господин, - появился в дверях слуга, но дальше не пошел, по опыту зная, как это опасно.

- И это всё? - спросил де Сенвиль, показывая рукой на скудный ужин.

- Всё, господин.

- Чем же ты, лентяй, полдня занимался?

- А вы думали! - огрызнулся Тризмон. - Крепость много лет в осаде.

- Ах, ты ж каналья! - де Сенвиль снял с Аньолы туфлю и запустил её в слугу. Тот ловко увернулся и сказал:

- Напрасно сердитесь, господин...

Ещё одна туфля пролетела мимо.

- Мои туфли! - возмутилась Аньола.

- Куплю новые.

- ... купить что-либо в Кандии невозможно!

И Тризмон поспешно выскочил в прихожую, так как де Сенвиль, не удовлетворенный своей меткостью, потянулся за писто­летом.

- Оставьте парня в покое, мой друг, - вмешался де Жуанвиль, отрываясь от губ Марселы. - В Кандии действительно голод. Горо­жане мрут, как мухи, а потому съели все, что только можно съесть. Я ещё удивляюсь, где Тризмон сумел достать эту зелень. Другой не принес бы и этого. Да и в еде ли дело. Главное, что с нами девочки, - барон улыбнулся поочередно Марселе и Лючии, - и вино. А тут Тризмон постарался. Достать столько мальвазии - это талант. Правда, девочки?

- Правда, - улыбнулась Лючия, Марсела попыталась укусить барона за подбородок.

- Черт с ним, - согласился и де Сенвиль, придвигая вмес­те с Аньолой к столу кресло.

- Тризмон!

- Да, господин?

- Закрой дверь с том стороны, и чтобы я тебя больше не видел.

- Если нас кто будет спрашивать, нас нет, - добавил и от себя де Жуанвиль.

- Слушаюсь!..

 

- Господа! - воскликнул капитан Монтрейль де Ранес, запрыгивая на общий стол, и затягивая туда свою девушку. - Пусть дамы станцуют нам на столе.

- Браво, капитан, браво! - одобрительно зашумели вокруг и спустя минуту десятка два обнаженных девушек, подгоняемых ударами шпаг плашмя, принялись выделывать на столе ногами кренделя под громкий гогот офицеров...

 

Мушкетер Ив Борозда возвращался к себе в палатку и, неожиданно для себя, наткнулся в кустах на пьяную до бесчувс­твия девушку, над которой трудился знакомый Иву солдат по прозвищу Жак Мистраль. Рядом сидели ещё трое и глазели на происходящее.

- Вы что делаете? - воскликнул Ив, невольно останавли­ваясь.

- А тебе какое дело? - грубо спросили его.

- И я хочу!

- Серьезно?

- Серьезно!

- Садись и жди очереди.

Ив, не спеша, примостился рядом с троицей и негромко спросил:

- За кем я, парни?..

 

В углу штаба пиккардийцев два офицера били девушку. Били зло, жестоко - ногами. Девушка страшно кричала и извива­лась от боли. Но разве кто обратит внимание на крик какой-то несчастной в этом содоме, где офицеры издеваются над куплен­ными пленницами. О, нет, один нашелся.

- Господа, вы с ума сошли! Что вы делаете? - подошел к ним лейтенант Жермонт. - Разве так обращаются с дамами?

- Дама? Эта тварь прокусила мне руку до кости! - корнет де Эро потряс перед глазами Жермонта окровавленной рукой.

- Вы, наверное, грубо обходились с ней, хотели взять си­лой, вот она ...

- Вы хотите нас уверить, что ваша вам отдалась добровольно? - едко спросил де Эро.

- Разумеется, я никогда не действую грубо.

- А мы так не умеем.

- Господа, бесчестить даму силой -  позор!

- В своем ли вы уме Жермонт. Какой позор? Ведь это же рабыня. Своих, бывало, приневолишь, а это иностранка, варварка!

- Да, но зачем же бить.

- А мы уже перестали! - ухмыльнулся напарник де Эро. - Теперь займемся утешениями.

И оба офицера принялись расстегивать пояса своих штанов...

 

Марсела быстро стянула сапоги с де Жуанвиля, а вот у Лючии получилась какая-то неувязка. То ли она не расстегнула платье полностью, то ли ещё что. Но оно застряло у девушки как раз посреди головы: и ни туда, и ни сюда, что сильно поза­бавило всю компанию. Наконец, де Жуанвиль решил помочь девуш­ке. Встал, сильно дернул и... под общий хохот обнаружил, что разорвал платье надвое. Из глаз Лючии брызнули слезы.

- Ну, ну, успокойся, - де Жуанвиль ласково привлек к се­бе девушку и нежно поцеловал в шею. - Я подарю тебе новое.

- Подарите? - недоверчиво всхлипнула та.

- Слово дворянина.

- А ладно! - глаза Лючии заиграли радостью, и она, обхватив барона за шею, повалила его на софу...

 

- Боже, спаси меня... боже... спаси... - вырывалось с хрипом просьба из легких, которые, казалось, вот-вот лопнут от чрезмерного напряжения. Бегущая по ночным улицам, усыпанным битым камнем и кирпичом, девушка выбивалась из последних сил, а грузный, но частый топот армейских ботфорт все ещё раздавался за спиной.

- Боже... спаси... - слезы бежали по щекам белокурого юного и отчаявшегося создания, которое несколько минут назад сумело вырваться из мерзких, липких объятий тянувшего её под себя пьяного офицера.

- Врешь... тварь... не уйдешь... - хрипел страшным голосом преследователь, сгорая от желания настичь беглянку. - Стой... гадина... убью!..

Но его угрозы только придавали беглянке силы, подхлесты­вали её. Легкие клокотали, из них давно вырывался хрип, но девуш­ка решила лучше умереть, чем сдаться. Но и офицер попался упря­мый - никак не хотел смириться со своим поражением. А потому все должны были решить выносливость или случай. И случай вме­шался. Неосторожно наступив на вывороченый из мостовой булыж­ник, беглянка подвернула ногу и с плачем отчаяния, пронизанная жестокой болью, упала на землю.

- Попалась, тварь! - налетел на нее офицер и в безумной ярости принялся бить ногами хрупкое тело.

Девушка кричала, плакала, пыталась спастись от ударов, но офицер не утихал. И, вдруг, удары прекратились. За спиной мучи­теля выросла темная фигура, и на голову разошедшегося изуве­ра обрушился кованый приклад.

Офицер растянулся на мостовой с проломанным черепом, а избитую девушку подняла сильная рука, и юный голос на ломаном итальянском сказал:

- Бежим отсюда, скорее.

Не помня себя от счастья, не разбирая, что произошло, де­вушка хромая побежала туда, куда её вел неизвестный спаситель. И только укрывшись в развалинах, где их не так просто было найти, и чуть отдышавшись, юная итальянка при слабом свете лу­ны с ужасом увидела ненавистный пикардийский мундир.

- А! - крик отчаяния замер у неё на устах, зажатый рукой солдата, а из глаз брызнули слезы. Но последующие слова спаси­теля перевернули всю душу.

- Тихо, не ори, а то найдут. И чего кричать? Не бойся, я тебя не трону. Или ты думаешь, что все пикардийцы - мерзавцы? Ничего подобного. У меня самого сестра такая же, как ты. А по­тому успокойся. Никто тебя не обидит. На, лучше поешь.

И солдат протянул потрясенной девушке большой кусок хлеба и флягу с вином. Не веря происходящему, глотая слезы, беглянка взяла щедрый дар. Но окончательно поверила в спасение, лишь ощутив во рту вкус свежего хлеба, и снова расплакалась - теперь от радости.

- Ну, будет тебе, будет, - ласково погладил её солдат - светловолосый юноша лет восемнадцати. - Все худшее теперь позади.

И, помолчав, добавил:

- Вот только, что мне с тобой теперь делать?.. Наверное, пересидишь тут в развалинах. А завтра, после битвы я тебя забе­ру и объявлю своей невестой. Надеюсь, что мою невесту они не посмеют тронуть. Да и ребята вступятся, не дадут. Так что кре­пись, девонька. Все будет хорошо...

 

ОХОТА  НА  ТИГРА.

- Поздно уже. Надо ложиться. - Элизабет захлопнула книгу, которую выпросила у Монтичелли ещё на корабле, быстро разде­лась и забралась в постель.

От резкого движения одеяла всколыхнулся свет, затряслось в тревожном танце пламя свечи, запрыгали, заколебались тени на стенах; ожили фигуры на полу и словно задвигались в непристой­ном оргиастическом танце, а лики святых обрели зловещее, суро­вое выражение: казалось, они были возмущены разнузданной языческой вакханалией.

- Так не пойдет, - решила англичанка, наблюдая за игрой света и теней. - Слишком светло, да и страшновато смотреть на все эти причуды.

Женщина приподнялась на локте и задула свечи. Кромешная тьма опустилась на спальню. Жуть и покой воцарились в комнате. Лишь отдаленный шум морского прибоя напоминал Элизабет, что она ещё на земле, а не в мрачных вратах ада, где господствуют нечистые силы, где души грешников подвергаются мучениям и таким изощренным пыткам, на которые способно только человеческое воо­бражение. Жутковатая тишина, нарушаемая редкими выстрелами. Это часовые проверяют, не крадутся ли турки к городу, а то и просто палят для острастки, чтобы поднять в себе храбрость духа. И все. Ни голосов, ни песен, ни пьяного шума, которыми обычно полна ночная Кандия. Суров приказ де Монбрёна, Моросини и де Бофора: спать всем, отдыхать перед предстоящим сражением. А кто ослушается приказа, попадется в неположенное время на улице - того расстреляют. Разумеется, последнее не распространялось на господ офицеров. Но и они большей частью спят, набираются сил перед сражением. Гуляк так мало, что, кажется, город замер, уснул перед решительной битвой.

Некоторое время красавица лежала с открытыми глазами, потом сомкнула веки. А сон не шел, не спешил к ней. Да и до сна ли, когда разные мысли, то радостные, то тревожные одолевают тебя.

Завтра битва, что принесет она ей? Долгие часы ожидания или морскую прогулку к берегам Франции вместе с победонос­ным войском? А там? Там она... Нет, она не станет искать Ре­нальда. Чистый и благородный, он достоин лучшей доли, чем жить с ней - порочной и развращенной. Люди убили в ней нежность и чистоту, умертвили в ней слабую женщину. Теперь она воплоще­ние ада на земле: циничная отравительница, не имеющая жалости фурия82. Нет, Ренальда она уже не достойна. Он слишком благородный человек для неё.

Жизнь жестоко поступила с ней - отняла у неё счастье, лишила любви и жалости, отобрала право быть слабой, бросила её в мутную бездну невзгод и испытаний, запятнала грязью распут­ства её тело, искорежила преступлениями душу. Да, она прекрасна, она все ещё прекрасна. Её красота сводит мужчин с ума, бросает к её стопам самых гордых и надменных (жаль только, что и столь же глупых!). Все восхищаются её красотой, некоторые - умом. А её душой? Кого восхищает её душа, её мысли, надежды, чаяния? Нико­го! Впрочем, чему удивляться. Разве интересуются жаждущие наслаждений, похотливые жеребцы душой женщины, её желаниями, её надеждами? Лишь бы удовлетворила потребности, а там… Какое им дело, что брошенная возлюбленная будет страдать!.. А как оплюет несчастных свет.

"Фи, какие мелочи, найдет другого." - скажет один распутник другому, а то и попросит уступить или передать во временное пользование ему или общему приятелю.

«Дура! Потому и страдает. Не верила б - не мучилась!" - зая­вит дама, уверенная в преданности своего супруга.

"Искать лучше надо было!" - ухмыльнется ловкая девица, поймавшая на крючок брака наивного простачка.

"Сама виновата. Зачем верила подлецу?" - сделает вывод более честный мужчина.

"Не я одна!" - мрачно подумает такая же брошенная.

"Так ей и надо!" – позлорадствует, лопающаяся от зависти, подруга, та, которой-то и любовника найти проблема.

А религиозные ханжи - фанатики зашипят:

"Мало ей, распутнице! В монастырь её! Богу пусть молится, Богу! А любовь - это... Грех! Возьми супруга и имей, а любовь - от Сатаны! Раз Бог дал в мужья урода или дурака - значит так ему угодно! И не смей перечить воле Господа, который любит только тех, кто молится, а прочих отвергает!"83

"Блестящее" отношение к проблеме со стороны общества - нечего сказать! А потому несчастные должны рассчитывать толь­ко на себя.

Мириться с негодяями, калечащими женскую нравственность и приносящими муки слабым? Никогда! Она никогда не щадила похотливых и неблагодарных жеребцов, и безжалостно мстила им, как за себя, так и за других несчастных. Сколько их было на её пути? Сколько она встречала мужчин, и сколько из них были Люди, а не самцы? Лишь трое. Только троих она смогла уважать, смогла полюбить. Только трое были достойные мужи, герои, об­разцы благородства и мужества, и уважали в ней женщину не только за красоту, но и за душу.

И первым среди них был благородный из благородных, как изредка называли его друзья, дворянин древнего рода, который не имели ничего кроме чести и мужества - шевалье Ренальд д'Эгль де Монтань. Он - её первая любовь. Любовь невинной де­вушки и... опытной женщины. Она любила его, любит, и, наверное, будет любить до самой смерти. Это был мужчи­на. Скромный и благородный, гордый и стеснительный, он не толь­ко любил её, восхищался ею, но и уважал её, видел в ней, прежде всего, человека, товарища и лишь потом женщину. Он стре­мился познать её характер, её душу, но лишь затем, чтобы доста­вить ей радость, сделать ей приятное, принести и подарить счастье. Никогда не сказал он ей или о ней пошлого или злого слова, никогда не оскорбил, не унизил, никогда не хвастался ею перед друзьями, как это любят иные мужчины, путая, вероятно, своих жен и возлюбленных с породистыми собаками и лошадьми. О, Ренальд, увижу ли я тебя!?

Вторым в тройке славных был Абд-ар-Рахман, юный, крово­жадный и жестокий убийца, свирепый и дикий воитель, истинный сын девственной природы. Он многого не понимал, он страшил своей темной и запутанной душой, что витали в дебрях первобытной дикости. Но, он был благороден. Во всяком случае, по отношению к ней он вел себя безупречно. Она никогда не любила Абд-ар-Рахмана. Более того, она панически боялась его. Но это был на­стоящий человек, достойный великой любви. Счастье, что она не стала его, но это был... Мужчина!

А третий… Бедный юноша (сердце Элизабет сжалось, как сжималось всегда, когда она вспоминала о нем)... Никогда ей не узнать его настоящего имени. Имени, которым нарекли его ро­дители при рождении, как не знал его и он сам. Так и останется он для неё Ахмет-ад-доулой, европейским юношей с чужим, режу­щим слух именем мусульманина. Да и в имени ли дело? Наивный и восторженный мальчик, красивое, нежное и робкое создание. От одного его вида веяло благородством. А каким он был по харак­теру, никто, кроме неё, не знает. Прекрасная внешность, честный и чистый, неиспорченный дыханьем гнусностей мира - что может быть лучше. Он был силен, храбр, умен - но он не был мужчиной. Он не успел стать им - смерть настигла его раньше. Но умер он как мужчина: ценой своей жизни спас её. И теперь она вечно в долгу перед ним. Бедный юноша - он умер жестокой смертью. Она отомстила за него благодаря счастливому стечению обстоятельств (Элизабет не смогла удержать мысленной улыбки). Кто бы мог подумать тогда в лагере у берберов, что свой плен и злоключе­ния среди диких племен, она со временем назовет счастливым стечением обстоятельств. Ей тогда повезло: убийца Ахмет-ад-доулы пал от её руки. Но стало ли от этого ей легче? Да! Ей всегда легче, когда она видит, как очередной негодяй платит за свои гнусности. Так и должно быть в справедливом мире. "Око за око, зуб за зуб!" - хорошо говорили древние. А если безропотно подставлять бьющему щеку, то будут бить и пинать до тех пор, пока не забьют до смерти. А потом пойдут, покаются, получат отпущение грехов от всепрощающего Господа, и, со спокойной со­вестью, отойдут в мир иной, окруженные всеобщим почетом и ува­жением. Трусливая толпа всегда преклоняется перед дерзкими, пусть они хоть трижды мерзавцы. Нет, в вопросе справедливости умней всех были древние, говорившие, что злодей должен полу­чать возмездие сполна при жизни от людей, а надеяться на его наказание в потустороннем мире - пустое дело!

Ахмет-ад-доула! Она любила его. Однако совсем не так, как любила Ренальда, при одном воспоминании, о котором у неё содрогается сердце и мутнеет в глазах. О, нет. Она любила Ахмет-ад-доулу, как старший товарищ, как друг, как нежная мать любит свое единственное дитя, как ребенок обожает красивую и ред­кую игрушку, как ростовщик - золото, а могущественный король - блеск своего величия. Она любила в Ахмет-ад-доуле девственную чистоту природы. Не ту, что огнем беспощадности и кровожаднос­ти полыхала в сердце свирепого Абд-ар-Рахмана, а её противо­положность: нежность, доброту, ласку и красоту. Она любила в нем юного, которого судьба обещала превратить в идеальный образец героя и мужчины. Обещала, но... Бедный юноша!

Всего трое благородных мужчин на всем ее пути Ка­кой ужас! О, создатель, что ты творишь? Зачем даешь силам ада торжествовать над добром? 3ачем превращаешь меня  в безжало­стную мстительницу, в убийцу, теряющую все человеческое? Кому это нужно? Мне - нет! А впрочем, пожалуй, и мне тоже нужно, иначе сожрут и костей не оставят!

Элизабет потянулась рукой к халату, который предусмотри­тельно положила рядом, у изголовья, наблюдая в щель между за­навесями полога, за тонкой полоской света, которая появилась подле забитой, - как говорил Оливен - лживая каналья! - двери.

Щель постепенно превратилась в широкий, неправильный прямоугольник, а в проеме двери показалась рука со свечей.

Когда же появилась голова, Элизабет зло усмехнулась:

- Герцог!

Белокурые волосы и крупный нос выдавали посетителя с головой.

Легкое, досадливое восклицание донеслось до красавицы. Вероятно, герцог был недоволен тем, что она задернула полог своей постели и ему не видно, спит она или нет.

- Помоги, Господи! - зашептала англичанка. - Ещё шаг, пусть только ещё один шаг сделает он, прежде чем посмотрит себе под ноги. О, благодарю! - едва не вскричала Элизабет в порыве восторга, когда выпущенная свеча, описав огненный полу­круг, смачно шлепнулась на каменный пол и погрузила все в кромешную тьму, из которой понеслись проклятия и стоны его светлости.

Де Бофор попал в капкан.

Нет, что ни говори, а старый полковник Горн понимал толк в охоте на тигров.

Элизабет встала с постели, накинула на себя халат и начала искать на туалетном столике свечу.

А от двери неслись еле слышные проклятия его светлости, который беспомощно барахтался в расставленных сетях и тем самым ещё больше затягивал петли.

Элизабет нашла то, что искала, подпоясала халат, зажгла свечу и... громко, весело расхохоталась.

И было от чего смеяться. Де Бофор, этот старый охотник за перепелками и кошечками в прелестных женских обличьях, не толь­ко угодил в подстроенную ловушку, но и умудрился попасть в обе петли сразу. И теперь, подтянутый вверх за правую руку и левую ногу, отдаленно напоминал дикого кабана, подвешенного над землей. Халат сбился на спину - к своему счастью, точнее к своей чести, его светлость был в подштаниках - один шлепанец потерялся, рукав сполз до локтя, а петли настолько затянулись, что даже Элизабет, которая все это смастерила, не взялась бы развязывать их - разве, что только разрезать кинжалом.

А где его возьмешь? По велению герцога, то есть человека, кото­рый ревел разъяренным буйволом у двери, её лишили даже маникюрных ножниц.

Появление Элизабет де Бофор встретил градом яростных проклятий и гневным взглядом налитых кровью глаз.

- Ха-ха-ха! - хохотала Элизабет, а затем, не удержавшись, заметила, видя безуспешные попытки герцога освободиться из пе­тель:

- Напрасный труд!

- Ах, так! - громко возмутился де Бофор, с трудом повора­чивая к Элизабет свое багровое лицо. - Немедленно освободите!

- Зачем? Ха-ха-ха!

- Оливен! 0ливен! - принялся звать герцог слугу, убедившись, что красавица, к которой он крался, как вор, не намерена его освобождать.

- О, ваша светлость! - запричитал слуга, появляясь в кори­доре в ночном колпаке, но в камзоле. - Что это с вами?

- Немедленно освободи, болван!

- Ха-ха-ха! - Элизабет не могла остановить­ся.

- Сударыня! Сударыня! - герцог стал так заикаться от возбуждения, что понять его стало почти невозможно. - Как вы могли! Как вы могли!

Пока Оливен бегал за ножом, Элизабет успела зажечь все свечи в спальне и обратилась к скованному капканами де Бофору.

- Ваша светлость, не сердитесь. Ей богу, хотя это и забавно, я не хотела. Я не думала, что именно вы войдете в эти двери.

- Ах, оставьте, сударыня, - устало оказал герцог. - Лучше освободите меня от пут.

- Не могу. У меня отобрали все режущие предметы, - бесхи­тростно ответила Элизабет.

- М-м! - застонал герцог от собственного бессилия и уни­жения. - Так вот зачем ей нужен был шнурок. А он подумал черт знает что. Проклятая турчанка, с нее все началось!

Тут появился Оливен и освободил де Бофора от смешной до нелепого и горькой для самолюбия принца позы.

Герцог встал, оправил халат, скрипнул зубами на огромное масляное пятно, расползшееся по халату, и обратился к слуге.

- Смотри, Оливен, если кто узнает!..

- Как можно, ваша светлость!

- Ступай прочь, мне необходимо поговорить с леди Горн.

Оливен поклонился на прощанье и поспешно выскользнул из комнаты, напуганный дерзостью англичанки и восхищенный её умом и предусмотрительностью: разгадать планы де Бофора и подстроить такую ловушку.

- Вот это женщина!

- Сударыня! - герцог говорил медленно, с трудом подыски­вая слова и злясь на себя за то нелепое положение, в которое он попал, доверившись заверениям Оливена, что прекрасная англичан­ка ни о чем не догадывается и проникнуть к ней будет нетрудно.

- Ах, каналья, погоди у меня! - подумал герцог, о слуге. - Но какая женщина!

И его светлости ещё больше захотелось добиться победы и обладания той, что, еле сдерживая смех, смотрела на него.

- Что с ней делать? - думал де Бофор, глядя в чудные, искристо-темные, в колеблющемся пламени свечей, глаза, в которых прыгали чертики дерзости и веселья.

- Разгневаться? Нельзя. Засмеет. Наказать? Опозорит. Лучше обратить все в шутку, - наконец, нашелся его светлость после весьма затянувшейся паузы.

- Сударыня, где вы научились подобной премудрости? - спро­сил де Бофор, кивая на остатки безжалостно порезанного шнура.

- От своего покойного дяди, - вежливо ответила красави­ца. - Таким способом туземцы ловят в Индии тигров.

И по губам Элизабет скользнула усмешка, от которой его светлости стало немножко неловко, но он смело продолжил беседу, хотя чувствовал себя, подчас, не лучше, чем путник на льду.

- Вы утверждаете, что готовили ловушку не для меня. Для кого же тогда, если не секрет?

- На всякий случай. На любого, кто осмелится ночью войти через эти двери в дамскую спальню. Я рассудила просто: если есть двери, они должны открываться, а если они могут откры­ваться - их надо запереть, а то сюда может зайти любой с самыми грязными намерениями (герцог начал краснеть). Днем - то я его выгоню, а ночью, когда я сплю, я беззащитна. Что было делать?

- Разве Оливен не предупреждал вас, что дверь забита?

- Как можно верить заверениям слуги, который лжет по приказу господина! - нахально ответила Элизабет и отошла на два шага назад, вглубь комнаты, ибо его светлость, возмущенный дерзкими словами, непроизвольно ступил вперед.

Только теперь герцог заметил, что обитательница комнаты все время держится от него на приличном, безопасном с её точки зрения, расстоянии.

- Сударыня! - воскликнул де Бофор наигранно оби­женным тоном. - Разве так принимают высоких гостей?

- Гости приходят днем, а не врываются ночью через потай­ные двери! - молниеносно отпарировала Элизабет. Она уже зна­ла, уже сориентировалась как себя вести: дерзко и нагло. Надо разозлить де Бофора.

- К насилию он не прибегнет, - рассудила красавица, - а в остальном, если хорошо разозлить, уйдет сам.

- Ещё ни одна женщина не позволяла себе в моем присутствии такой дерзости! - угрожающе заметил герцог.

- Но и ни к одной из них вы ещё не проникали столь замысловатым способом.

- Черт побери, сударыня! - его светлость обуял гнев. - Говорить с вами намеками бесполезная трата времени. И я скажу прямо: вы мне нравитесь, и я вас желаю.

- Я это поняла, когда увидела вас в капкане.

- Черт возьми, сударыня, ваша дерзость просто невыносима!

- А как вы оцениваете свое поведение, ваша светлость? - спросила Элизабет и поспешила отойти от  герцога ещё даль­ше, так как лицо у де Бофора передернулось, и он сделал угрожающий жест, точно хотел броситься на англичанку.

- Мой род, мой титул... - надменно начал потомок короля.

- Ни в коей мере не позволяет оскорблять и обижать беззащитную и слабую женщину, - быстро вставила Элизабет.

- Кой черт беззащитную! - взревел герцог. - Ваш язык страшнее тысячи шпаг.

- Тише, ваша светлость, вы разбудите слуг, и вам же будет неудобно!

- Проклятие! Сударыня - вы редкая насмешница. К тому же вы дерзки, неблагодарны и дурно воспитаны!

- Благодарю за комплименты, ваша светлость. И... разреши­те вопрос? Вы всегда говорите подобное дамам?

- Если они заслуживают - всегда.

- О, я восхищена! Вы обладаете редким для мужчин качест­вом - говорите женщинам то, что думаете о них на самом деле. Браво, ваша светлость, браво! Позвольте вам ответить тем же?

- Что!? Выслушивать ваши насмешки и новые оскорбления? Никогда! - с силой в голосе воскликнул де Бофор.

- Ах, ваша светлость, какого вы низкого о себе мнения, - дьявольски усмехнулась красавица. - Это очень благородно и очень удивительно.

- Сударыня, - де Бофор решил пропустить мимо ушей новые насмешки, - я приказываю вам раздеться и лечь в постель. Берите пример с них! - герцог указал на нагих красавиц, изобра­женных на полу в непристойных позах.

- Я не язычница! – молниеносно нашлась Элизабет. - Чтобы брать с них пример. Грешить подобным образом запреще­но церковью.

- Повинуйтесь, сударыня! - голос герцога звучал надменно. - Такова моя воля!

- Простите, чья воля?

- Моя! - напыщенно сказал де Бофор, но видимо выражение лица Элизабет ему не понравилось, потому что он тут же поспе­шил расшифровать. - Принца королевского дома, герцога Франции, генералиссимуса всех войск Кандии!

Лучше б он этого не говорил, так как англичанка к некоторому замешательству его светлости, весело расхохоталась.

- Не вижу в своих словах ничего смешного! - холодно заметил де Бофор, внутренне настораживаясь в ожидании новой на­смешки.

- Простите меня, ваша светлость, но я представила, как бу­дут смеяться завтра жители и солдаты Кандии, когда узнают, что их главнокомандующий попал в капкан в дамской опочивальне. А сколько шуток это вызовет при французском дворе...

- Сударыня!.. Сударыня!... - кожа герцога вдруг стала влажной, и вместо ожидаемой вспышки гнева, к некоторому уди­влению англичанки, она услышала растерянный лепет.  - Как!?. Нет!.. Вы не посмеете!.. Подорвать репутацию командующего перед решающей битвой!?. Нет, это невозможно!..

- А вы не позорите мою репутацию, находясь столько време­ни в моей спальне? - сухо спросила Элизабет. - Или вы считае­те, что ваши слуги глухи, слепы и не имеют языков?

- Вы сами виноваты, сударыня. Пошли бы навстречу моим же­ланиям, и я бы давно оставил ваши покои.

- Ваша светлость, давайте поговорим серьезно. Я предлагаю вам взаимовыгодный обмен: вы отказываетесь от своих намерений и уходите, а я молчу о позорном случае с капканом.

Лицо де Бофора передернулось от гнева.

- Как! Вы ставите мне условия? Отступить мне, принцу крови? Э, нет, не пойдет. Я никогда не отступал даже на поле брани, а вы хотите, чтобы я покрыл себя подобным позором в женской спаль­не!

- Но там были враги, а здесь... друг.

- Хорош друг! - возмутился де Бофор. - Не хочет удовлет­ворить маленькую прихоть своего благодетеля и расставляет на него ловушки.

- Во-первых, прихоть не такая уж маленькая, во-вторых, не­благородно напоминать даме об оказанных ей услугах!

- Черт побери! Вы смеете упрекать меня в отсутствии благо­родства!? Э, нет, сударыня, так не пойдет. Вы пытаетесь не только опозорить меня как мужчину, но и унизить, как дворянина. Хватит, и так уже мои офицеры смеются между собой над моей нерешитель­ностью. Хватит! Я либо уйду от вас с победой, либо не уйду вовсе!

- Вам бы лучше подумать о завтрашнем сражении, ваша свет­лость! - воскликнула Элизабет, отступая от герцога, как можно дальше. - Та победа принесет вам много больше славы!

- Само собой! Но как настоящий полководец я должен провес­ти сегодня генеральную репетицию.

- Ваши слова были бы уместны, если бы вам завтра противо­стояли жены султанского гарема, а не вооруженные янычары.

- Черт побери! - сердито воскликнул де Бофор, - долго мы ещё будем кружить друг за дружкой по спальне.

- Вы и туркам завтра будете кричать "Остановитесь!", - не удержалась от насмешки Элизабет.

- Ну, сударыня, ваше нахальство перешло все дозволенное! И либо вы станете моею... - герцог стремглав ринулся на ан­гличанку, но, учитывая его возраст, телосложение, медлительность, успеха не достиг; красавица увернулась.

- Либо вы уйдете ни с чем! - закончила мысль его светлости Элизабет и поправила халат. - Стыдитесь, ваша светлость, вы ведете себя не лучше ландскнехтов Моросини.

- А вы хуже пророка Моисея, который, сначала получил от фараона дары, а потом обманул своего благодетеля, затеяв побег.

- О, так вы ещё и скупы! Пожалуйста, можете забрать свои подарки!

- Сударыня! - де Бофор взревел, как разъяренный тур. Упоминание о его жадности задело, несколько скуповатого в дей­ствительности, его светлость за живое. - Вы забываете, что пе­ред вами принц крови, а не простой дворянин, одного с вами круга. Если вы не прекратите свои оскорбления...

- Вы сами напрашиваетесь на них! - дерзко вставила красавица.

- ... Я прикажу вас арестовать.

- Чудесно! Мало вам капкана, вы решили прославить себя и с другой стороны! Ваша светлость, я преклоняюсь перед вами. Вас, как и вашего любимого Моисея, иногда озаряют весьма светлые мысли. Давайте, зовите своих офицеров, пусть меня запрут в темни­цу. Зато завтра вся Кандия будет знать, что его светлость гер­цог де Бофор, грозный мужчина, надежда христианства не сумел справиться с дамой у себя в доме и приказал отправить её в тюрьму. Представляю, какой гогот будет стоять завтра в кабаках Кандии, и как будет торжествовать Моросини.

- Ну, сударыня, ну? - де Бофору не хватало воздуха и слов, чтобы дать достойный отпор насмешнице, тем более что она была абсолютно права: герцог не мог позволить себе арест Элизабет. Не мог он также взять красавицу силой. Будь она простолюдинка - не было б проблем. Но взять силой дворянку... Подобная роскошь навсегда бы уронило его достоинство знатного лица, как в об­ществе, так и среди подчиненных.

- Ваша светлость, я прошу вас, оставьте мои покои. Вам на­до отдохнуть перед битвой!

- Лучшим ложем для отдыха будет ваше тело, сударыня! - упрямо сказал герцог.

- Фи, как пошло. А ещё принц крови! Одумайтесь, ваша светлость. Предупреждаю, вы напрасно стараетесь. Даже, если вам удастся поймать меня, я не сдамся, и успеха вы не добьетесь. Я подниму такой крик, что к вашему дому сбежится пол-Кандии. И вы опозоритесь на весь христианский мир. Веселенькое дело - главнокомандующий французских войск, принц крови, силой берет понравившуюся ему дворянку. Да над вами будут смеяться все дворы Европы. Как, такой богатый и знатный господин прибегает к силе, чтобы добиться любви у понравившейся ему женщины, имея десятки способов уговорить её по-хорошему? Смех. Позор! А что скажет римский двор, кардинал Монтичелли, ваш король Людовик. Вспомните, он нашел в себе силы смириться с отказом, полученным от девицы Торнэ84. Как будут зубоскалить Моросини и его наемники, да и ваши же собственные солдаты.

- Черт побери, сударыня, - герцог вытер рукавом вспотев­ший лоб. Особенно задело его упоминание короля Франции. - Ва­ша правда. Вы, как всегда, правы и вы меня обезоружили. Сударыня, разрешите вопрос?

- Пожалуйста.

- Может ли завтра вечером увенчанный славой победитель рассчитывать на вашу взаимность?

- Победитель? Возможно! Побежденный - никогда!

- Сударыня, спешу откланяться. Желаю спокойно провести ночь и обещаю: завтра знамена османской армии будут у ваших ног.

И сделав изящный поклон, де Бофор покинул комнату. Элизабет закрыла за ним дверь и без сил упала на постель.

- Господи, как она устала!

Легко ли быть веселой и непринужденной, острить, издевать­ся, когда хочется кричать, рыдать от боли, от тех страданий, что причиняет ей недостойное поведение знатных европейцев. Что ни говори, а ведь она балансировала на острие меча: ну, а как де Бофор разгневался бы по-настоящему и приказал бы её убить, или отдать солдатам? Что тогда? Мог он распорядиться и просто привя­зать её к постели, как делают некоторые тщедушные феодалы со своими крепостными. Нет, не мог - навеки бы опозорил себя. И солдатам не отдаст, разве, когда она надоест. Она рисковала, а ради чего? Что она девочка, которая желает сохранить невинность, иди святое существо с непорочной репутацией? Герцог не нравится ей, это верно. А стоит ли из-за этого входит с ним в конфликт? Э, нет! Не годится. Неправильно. Неверно. Так думать нельзя. Она ве­дет себя очень разумно. Играет с огнем, интригует, плутует - и в этом её спасение. Пока де Бофор не достиг своего, он никому не позволит её и пальцем тронуть. А вот если она сдастся и ус­тупит, тогда конец. За де Бофором придет другой, Ла-Фельяд или д’Орей, за ними третий... её пустят по рукам. Нет, де Бофора на­до держать в напряжении до конца. Пусть лелеет надежду и слу­жит щитом. А там посмотрим. Ей бы только добраться до Франции или Англии, а там ей не страшен никто. Она, правда, обещала дать ответ завтра вечером. Но это не страшно: обещала уклончиво, не окончательно, да и можно будет что-нибудь придумать до вечера, хотя бы попросить заступничества у Жуанвиля. А почему бы  и нет? Или послать к Монтичелли. Решено. Она намекнет кардиналу о желании герцога и тот не позволит ему осуществить свое намере­ние в грубой форме, а добровольно она не уступит. Но это будет завтра. А сейчас спать. Ей надо набраться сил и встретить завтрашний день, столь значительный и во многом решающий, во всеоружии.

И красавица сомкнула глаза...

 

НОЧЬ  ПЕРЕД БИТВОЙ (продолжение).

- Будь я проклят, если это не Зурейма. - громко зашептал Ле-Понте.

- Какая Зурейма? - поинтересовался де ла Моль, рассматри­вая в подзорную трубу турчанку, что шла к шатру в окружении янычарских офицеров.

- Жена паши Алжира. Де Бофор захватил её в плен где-то на море.

- Как же она здесь оказалась?

- Видать сбежала.

- Ну и ну, куда же наши смотрели.

А турчанка скрылась в шатре, у которого ее встретил богато одетый черный евнух. Вскоре туда же пронесли и мальчиков – сыновей Зуреймы.

- Здорово наши зевнули, если она умудрилась бежать с мальчишками.

- Может предательство?

- Узнаем дома…

 

- Послушайте, Мондейль, - де Колетт стоял над шевалье, который в этот момент возлежал на девушке, - два или три часа назад вы хотели разбить мне голову, клянясь, что нет ничего лучше северянок, а сейчас забрались на южанку.

- Шли бы вы к черту, Колетт, и не мешали.

- Зачем же так грубо, шевалье. Я только хотел предложить вам обменяться девушками, когда вы закончите.

- Тогда немного терпения...

 

Граф отдыхал, глубоко безразличный ко всему окружающему. Убедившись, что любовнику пока не до неё. Джустина вздохнула и, встав, направилась к выходу. А де Сен-Полю сказала:

- Я сейчас!

Приоткрыла двери и замерла. Высоко полезла её черная бровь, и Джустина вдруг поманила графа к себе рукой. Де Сен-Поль не заставил себя упрашивать. Вскочил и побежал к любовнице.

- Смотрите, - жестом предложила Джустина и приоткрыла дверь ещё больше.

Де Сен-Поль выглянул через плечо хозяйки и улыбнулся. В коридоре на банкетке голый Меркуцио лобзал и ласкал столь же одетую Мари.

Несколько секунд Джустина наблюдала за ними, а потом отк­рыла настежь дверь и вышла в коридор. При её появлении слуги испуганно вскочили и, багровея, смущенно потупились.

- Так-то вы занимаетесь службой, ждете моих сигналов!? - грозным голосом говорила Джустина, уперев руки в свои смуглые бока.

- Простите, госпожа, - упала на колени Мари и слезы по­катились по её щекам.

- Простите, госпожа, - последовал её примеру и Меркуцио.

- Простить? - Джустина прищурилась, оглянулась на графа. Де Сен-Поль кивнул ей головой.

- Берите банкетку. - велела Джустина провинившимся. - И несите в мою спальню. Я сейчас приду.

И покачивая голыми бедрами, пошла куда-то по коридору.

- В сторону туалета, - решил де Сен-Поль и, не удержавшись, погладил по толстой ляжке Мари, что в эту минуту с Меркуцио проносила мимо банкетку.

Девушка не отреагировала, зато Меркуцио бросил на графа гневный взгляд.

Ого! - усмехнулся де Сен-Поль, перехватив ревнивый взгляд парня, и чтобы досадить последнему, остановил слуг, когда они хотели выйти из спальни хозяйки. Остановил самым нахальным способом: взял Мари за грудь.

- Вернитесь-ка обратно, - велел граф. - Сядьте на банкет­ку и ждите. Придет госпожа, разрешит, тогда уйдете.

Мари отшатнулась, Меркуцио от гнева налился кровью, но ослушаться они не посмели.

А вскоре появилась Джустина. Её сопровождала новая пара слуг. Заспанные, они недовольно ворчали, но покорно шли за хозяйкой: хо­рошенькая стройная брюнетка, не хуже Мари, и рослый, красивый па­рень с плечами артиллериста.

- Останьтесь здесь! - велела им Джустина и прошла в спальню. Увидела Меркуцио и Мари, что смирно сидели рядышком и с бла­годарностью посмотрела на де Сен-Поля.

- Граф, вы предвосхитили мои желания. Спасибо.

Прикрыв дверь в спальню, она взяла де Сен-Поля под руку и прошла с ним к своей кровати. Здесь они устроились поудобнее, и Джустина велела провинившимся:

- А теперь займитесь тем, чем занимались в коридоре, я разрешаю.

Слуги недоуменно посмотрели друг на друга, потом на хозяйку.

- Я жду! - в голосе Джустины зазвенела едва сдерживаемая ярость.

От звука её голоса вздрогнула Мари, подскочил как ужаленный Меркуцио и торопливо обнял подругу - слугам было хорошо известно, как кончают службу в доме Джустины непослушные...

 

- Смотрите, капитан. Сам Синан-паша, наместник египетский.

- Вижу.

- Один из лучших военачальников Ахмета Кеприли.

- Знаю. Жаль, выстрелить не могу. Так удобно стоит - рука сама тянется к мушкету. Да нельзя. А жаль. Одним опасным врагом было бы меньше, - де ла Моль перевел подзорную трубу влево, где появилась группа турецких офицеров...

 

Пьяный-препьяный лейтенант де Мортмар выводил, точнее, тащил за собой на двор обесчещенную им девушку. Она была без одежд, но лейтенанту было наплевать. Они только что такое творили сообща... что кого взволнует просто голая девица.

Но, главное, на улицу!

Лейтенант пьян, хорошо пьян, но у него ещё хватает ума сообразить, что мочиться внутри штаба нельзя. Во-первых, неприлично, во-вторых, по морде схлопотать можно от того, на кого сослепу или из-за тесноты попадешь.

- О! Фу! - голова лейтенанта от свежего морского ветра на­чинает идти кругом.

- Ну, чего хнычешь? - хлопает лейтенант девицу по животу. - Ведь я хорош  и ты недурна. Прекрасная пара, или ты так не думаешь? А мне плевать, что ты там думаешь! Брр! Чего это забор вправо поехал? Ах да, я, кажется, выпил, малость выпил. Ну, совсем чуть-чуть! Но ничего, это пройдет и мы снова с тобой, девонька, полезем друг на друга. Что не хочешь? А тебя никто и не спра­шивает. Главное, что я хочу! Хочу и буду! Только сейчас сбросим лишнее.

Лейтенант начал расстегивать штаны. Когда и кто застегнул ремень он и сам бы не смог объяснить: не помнил. Расстегнул не без труда.

- Фу! - с облегчением освобождается он от избыточной, жид­кости, что с силой давила ему на низ живота.

- Фу! - бормочет он, не видя, что наполовину замочил свои штаны и обрызгал ту, чью руку не выпускает из своей и которая с омерзением смотрит на лейтенанта.

- Смотри какая! - доносится шепот из ближайших кустов.

- Подойдет?

- Какая разница, какая, было бы кого. Чем мы хуже этих баранов? Разве потому что они дворяне, а мы нет?

- Что ты предлагаешь?

- Брать эту. Мортмар пьян, лыка не вяжет!

- Рискуем.

- Завтра на поле битвы будет и страшнее и опаснее!

Лейтенант же начинает приставать к девушке.

- И ты давай!

Но та не понимает его и в ужасе трясет головой. Она гречанка, где ей знать французский язык.

- Ну же!.. - требует Мортмар. - Давай, кому говорят. Идти на­до. Я ещё хочу!

Голова лейтенанта дергается и он, то ли от хмеля, то ли от удара, вдруг начинает падать лицом в собственную зловонную лужу. Сильные руки сзади подхватывают девушку, зажимают рот и несут. Куда? Ей неведомо. И только, когда её бросают на одеяло и по её телу начинают жадно шарить грубые руки, и тяжелые, пропахшие потом тела, наваливаются на неё сверху, она понимает, что произошло, но уже поздно, уже не вырваться, остается лишь поко­риться судьбе...

 

- Меркуцио, подойди ко мне, - позвал слугу бархатный ласковый голос хозяйки, сделавшей знак молчать возмущенно­му де Сен-Полю.

- Что - то будет, - граф насторожился.

- Мальчик мой, как ты хорош. - Джустина пальцами погла­дила слегка припухшую поверхность мужской постельной гордос­ти юноши, наполнила руку тем что ниже и вдруг сжала с беше­ной силой. От боли Меркуцио вздрогнул всем телом и, стиснув зубы, застонал, зная, что вскрикни - и умрет.

- Тебе ведь хорошо, мой мальчик? - продолжала Джустина давить на чувствительную часть тела так, что даже де Сен-Полю стало немного нехорошо. - Тебе ведь не больно? Ну, скажи, ответь мне.

- Не больно, - простонал сквозь зубы Меркуцио, у кото­рого глаза лезли из орбит.

- Молодец, - похвалила юношу Джустина и отпустила парня,

- Кгм, кгм! - покачал головой де Сен-Поль. А Джустина, словно графа и не было, опять к слуге.

- Своим мужеством ты заслужил награду, мальчик, - и вдруг велела. - Поцелуй меня.

Меркуцио задрожал, побледнел, оглянулся на, не менее перепуганную, Мари. Де Сен-Поль в ярости кусал губы, но не вмешивался, желая знать, чего хочет его несравненная любовница-хозяйка.

- Что же ты робеешь? Смелее. Или может тебя стесняет присутствие Мари? - и Джустина бросила такой взгляд на девушку, что та затрепетала от ужаса.

- Нет, нет, она не мешает! - поторопился заверить Меркуцио, перехватив этот взгляд. И слуга медленно нагнулся, чтобы выполнить волю госпожи. Та горячим взором смотрела ему в гла­за и ждала. Все ниже голова Меркуцио, все бледнее Мари. Один де Сен-Поль, сообразив, что тут какая-то ловушка, равнодушно отвернулся в сторону и бесстыдно разглядывал обнаженную де­вушку-служанку, что нравилась ему все больше.

И в ту секунду, когда губы Меркуцио коснулись губ прекрасной хозяйки, Джустина вдруг резко отстранилась и ударила юношу по лицу.

- Как смел, холоп, меня коснуться!

Меркуцио вздрогнул, выпрямился, а разъяренная Джустина, вскочила на колени и била юношу по лицу обеими руками. Тот терпел под испуганно жалеющим взглядом Мари и удивлен­ным де Сен-Поля, что слегка качал головой, восхищенным пове­дением хозяйки.

- Ну и ну, вот эта женщина!

Наконец Джустина устала, успокоилась и опустилась на постель. Посмотрела на де Сен-Поля, что почтительно поцеловал ей руку, тем самым, выражая свое одобрение поведению хозяйки, на бледную как полотно Мари, на Меркуцио, щеки которого горели ярче мака, а из разбитого носа текла кровь, и ласково, извиняю­ще улыбнулась.

- Прости, Меркуцио, я пошутила.

Удивленно приподнялись брови у де Сен-Поля, всхлипнула Мари, а юноша удрученно вздохнул и, вытирая нос платком, протянутым Джустиной, пал перед хозяйкой на колени.

- Я понимаю, я сильно обидела тебя, - ласково говорила Джустина, перебирая пальцами темные кудри юноши, - но я загла­жу свою вину. Я знаю, ты любишь Мари, хочешь жениться на ней. Что ж, ты получишь её в жены.

Глаза Меркуцио вспыхнули радостью, он с благодарностью перехватил и поцеловал руку хозяйки.

- Только прежде... - Джустина высвободила свою руку, вста­ла с кровати и подошла к туалетному столику. Оглянулась, на­смешливо посмотрела на троицу, что с удивлением, а кто и с замирающим от страха сердцем, смотрела на неё. Улыбнулась са­мой доброй из своих улыбок и … достала из столика пистолет.

Громко вскрикнула Мари, смертельно побледнел и пошатнул­ся Меркуцио, удивленно-встревоженно приподнялся де Сен-Поль.

- Не бойтесь, дети мои, - ласково обратилась к слугам Джустина, возвращаясь на постель, на прежнее место. - Я уби­ваю только непокорных. А ведь вы послушны моей воле, не прав­да ли?

- Да, госпожа, - прошептала Мари под вопросительным взглядом хозяйки.

- Да, госпожа, - поддержал её Меркуцио, когда взгляд темных глаз остановился на нем.

- Вот и хорошо. Меркуцио, встань у окна. Слуга повиновался.

- Мари, подтяни банкетку поближе к моей постели. Мне хочется лучше видеть тебя, девочка. Служанка повиновалась.

- Граф, - неожиданно обратилась к де Сен-Полю хозяй­ка дома, - окажите мне любезность.

- Всегда к вашим услугам, сударыня, - поцеловал краса­вицу в плечо де Сен-Поль.

- Покажите на Мари свои мужские способности! - попро­сила Джустина и направила пистолет в сторону Меркуцио, что сделал движение, желая броситься на выручку девушке. Узрев черное дуло, откуда так легко могла вылететь смерть, юноша застыл на месте.

А Джустина взглянула на пораженного де Сен-Поля.

- Я очень прошу вас, граф, - и такая просьба, такая моль­ба прозвучали в её голосе, что де Сен-Поль сдался, тем более, что для знатного дворянина честь какой-то служанки - пустое место.

- Ваше желание - закон для меня! - сказал он, спрыгивая с постели.

- Только не забудьте, граф, - донеслось до него напут­ствие Джустины, - все свое искусство. Представьте, к примеру, что перед вами не простая служанка, а я или другая обожаемая вами женщина.

- Повинуюсь, моя дорогая.

И де Сен-Поль уверенно положил руку на плечо девушке, что встретила его перепуганным, моляще-дрожащим взглядом. Но де Сен-Поль был чужд сантиментов, к тому же тело девушки вол­новало ему кровь, и деятельно взялся исполнять порученное...

 

-  Господин капитан, беда!

- Что? - обернулся де ла Моль к солдату.

- Собака! - и Гойчеа указал рукой на небольшого мохна­того пса, что вынырнул из-за палаток и теперь неторопливо, опустив хвост, шествовал в их сторону.

- Проклятие! Кажется, влипли!

- Собака в лагере турок?

- Ле-Понте, не отвлекайтесь, следите за входом, а собакой займемся мы.

А пес вдруг остановился, сел на задние лапы и уставился в сторону разведчиков.

- Сейчас начнет лаять, - простонал Гойчеа в отчаянии от мысли, что турки их немедленно обнаружат.

- Тсс! Ни звука! - де ла Моль вытащил из сумки и положил перед собакой большой круг колбасы: из тех припасов, что всегда - на всякий случай - брал с собой в разведку.

Ветер был слабый и дул не в сторону пса, но тот почуял. Навострил уши, насторожился, вытянул морду в направлении столь вкусного запаха и, после короткого размышления, встал и потру­сил к выставленному угощению.

- Внимание. С места никому не двигаться и ничего не предпринимать, пока не скажу. Гойчеа - шаг в сторону от колбасы.

- Есть.

Де ла Моль, снимая плащ, отодвинулся и сам.

А пес, не дойдя несколько шагов до колбасы, что лежала на самом краю траншеи, остановился и стал принюхиваться. Что-то ему не понравилось, что-то раздражало.

- Турки, - еле слышно прошептал Ле-Понте, сползая на дно траншеи. Его примеру последовали де ла Моль и Гойчеа.

Их исчезновение, видимо, озадачило пса, и тот раздумал гавкать. Повертел головой, принюхался, но голос подать все же приш­лось.

Рядом с псом, совершенно неожиданно для него, упал боль­шой камень. Пес отпрыгнул в сторону, шерсть стала дыбом, и залил­ся громким лаем.

- Ты смотри, это шайтаново отродье ещё и огрызается! - ска­зал патрульный приятелям и метнул второй камень. Опять мимо. А пес лает все громче, все яростнее.

- Весь лагерь подымет, - пробормотал де ла Моль, снимая затянутой в черную перчатку рукой колбасу с края траншеи: она теперь была не нужна.

И вдруг лай захлебнулся. Вопль, полный боли, потряс воздух. Пес, скуля и подвывая, ретировался туда, откуда появился - в гущу палаток. До разведчиков донеслись голоса удалявшихся патруль­ных.

- Кажется, пронесло, - прошептал Ле-Понте, занимая свой пост.

- Господь спас! - пробормотал и Гойчеа. Один де ла Моль ничего не сказал. Он поднял подзорную тру­бу и подумал:

- А если посланец Франческо Моросини именно сейчас и прошел в шатер, тогда как?..

 

- Благодарю вас, граф, - сказала Джустина, когда де Сен-Поль сел рядом с ней, и дернула за звонок: сначала три раза, потом ещё два.

Дверь отворилась, и в спальню вошли два рослых молод­чика. В одном из них де Сен-Поль признал слугу, которого при­вела Джустина, другой, судя по костюму, был конюхом. Слуги пре­данно смотрели на госпожу, ничем не выдавая своего удивления, даже если оно и было. Хозяйка с любовником и тут же столь же одетые Мари и Меркуцио - было чему удивляться.

- Антонио, Пьетро, мальчики. - Джустина так взглянула на слуг, что бедняг разом бросило в холод. - Мари очень прови­нилась передо мной, и я хочу примерно наказать её. Будьте доб­ры, разденьтесь и займитесь девочкой. Делайте с ней все, что найдете нужным, но только так, чтобы не только ей, небу стало жарко.

- Слушаемся, госпожа! - разом наклонили голову парни.

Мари забилась в истерике, а Меркуцио со стоном закрыл лицо руками. Слуги же, послушные больше, чем собаки, разделись и подошли к Мари...

 

- О, мой бог! - не сдержался Ле-Понте.

- Что такое? - встревожился де ла Моль.

- Не иначе Джулио Дженеро.

- Кто?

- Трактирщик из портовой харчевни. Видите, у входа бесе­дует с турком.

- Вы уверены?

- Точно, господин капитан, он!

- Вот и первый результат разведки: выявили турецкого шпиона в наших рядах...

 

- Плебеи, куда им до вас и вашего искусства, граф, - сказала Джустина де Сен-Полю, с пренебрежением кивая на слуг, что измывались над Мари.

- Счастлив, что понравился вам, - граф поцеловал даму в грудь...

 

- О-о, все, теперь все! - пьяно пробормотал капитан Геро, сползая с девушки, над которой он только что с жаром трудил­ся. - Теперь спать! К черту развлечения!

И едва, перевернувшись на спину, коснулся головой подушки, как глаза его сомкнулись, и палатку потряс храп: лошади в конюшне ржут тише, когда требуют завтрака или жеребца.

Обесчещенная бедняжка, обессиленная сопротивлением, из­битая за строптивость, с омерзением смотрела на капитана и беззвучно плакала. Оплакивала свою судьбу, свою жизнь.

А в палатку всунулась нечесаная голова слуги офицера. Огляделась, остановила взор на обнаженном теле девушки. Пос­ледняя начала судорожно тянуть одеяло, пытаясь вытащить его из под тяжелой туши спящего капитана Геро, и прикрыться. Глаза слуги лукаво блеснули.

- Господин, - негромко позвал он капитана.

- А, господин! - это уже в полный голос.

- Никак спите? - залез в палатку и подошел к постели. Обращался к капитану, а глазами пожирал девушку, которая едва смогла прикрыть одеялом низ живота (вытащить больше не хва­тило сил) и закрыла грудь руками.

- Да проснитесь же, вас зовут, - слуга слегка толкнул капитана в плечо.

- А господин? - толчок посильнее. Но с таким же успехом можно было бы будить и мертвого. Капитан не жалел критского перед тем, как заняться девушкой.

- Ага! - слуга наконец-то убедился, что над господином можно хоть с пушки стрелять, все одно не проснется. И посмотрел в глаза девушке. Та в ужасе их закрыла и не видела, как он расстегнул свои пояс.

Бедняжка лежала, прикрыв глаза, ожидая, когда же уйдет этот наглец, который жжет её своим взглядом. Но он не уходил, он находился рядом, она чувствовала это.

- Чего он хочет?

Девушка открыла глаза, и крик ужаса замер у неё на ус­тах. Одеяло отлетает в сторону с её живота и на постель ле­зет второй без штанов, только теперь слуга.

- Нет! - шепчет несчастная. - Не надо!

- Ну, ну, детка, не будем капризничать, - говорит слуга и, впиваясь губами в шею девушки, пытается развести её сжатые ноги.

Завязывается короткая борьба, которая заканчивается победой более сильного. Девушка трепыхается и стонет под сильным телом слуги, а рядом, ничего не видя, ничего не чуя, спит капитан Геро, владелец и хозяин, тот, что лишь за похотливый взгляд на его рабыню едва не убил такого же, как и он офицера, дворянина.

Какое кощунство. Но слуга знает что делает.

Разве пьяный способен что-нибудь заметить, хоть залезь на него самого...

 

- А теперь, мальчики, возьмите этих, - Джустина указала на Мари и Меркуцио, - и вышвырните их из моего дома. Пусть убираются на все четыре стороны.

- Слушаемся, госпожа.

Меркуцио, сотрясаясь от рыданий, оделся, одел Мари и вынес вон девушку, что была в бесчувственном состоянии. Их провожали Антонио и Пьетро.

Когда слуги вышли, Джустина отложила пистолет и поверну­лась к графу лицом.

- Вы изумительны! Не нахожу слов для восхищения! - рассыпался в восторгах де Сен-Поль.

- Ах, граф, я так желаю! Возьмите меня...

 

- Кажется, я вас ещё не осчастливил, - проговорил де Сенвиль, наполняя свои руки округлостями Лючии.

- Кажется! - рассмеялась девушка и с жадностью отдалась ласкам кавалера.

- Благодарю! - де Сенвиль начал устраиваться поудобнее. Де Жуанвиль в кресле наслаждался прелестями Аньолы, а Марселе вдруг срочно понадобилось выйти "по нужде". И она, в чем была, выскочила в прихожую. Там было непроглядно темно и только ти­хое посапывание спящего подсказало, что и здесь не пусто.

Зажечь свечу, и растолкать слугу де Сенвиля было делом несложным. Велико же было удивление Тризмона, когда, про­терев глаза, он обнаружил перед собой голую девушку с краси­выми формами.

- Чего тебе? - недовольно спросил парень, злясь, что его так бесцеремонно разбудили, да к тому же ещё и дразнят.

- Давай! - легонько хлопнула Марсела по спящему достоин­ству слуги и показала пальцами между своих ног.

- А? - открыл рот Тризмон.

- Ты что, боишься? - с досадой воскликнула девушка.

- Я боюсь!? - возмутился Тризмон и, расстегивая штаны, повалил девушку на постель. Свеча выпала из руки и потухла, но она им и не было нужна...

 

- Капитан, взгляните, какие-то мешки.

- Вижу.

- Любопытно, что в них?

- Тела казненных. Видать кто-то не угодил визирю, вот он и распорядился. У турок это быстро.

- А может Дженеро?

- Ну, нет. Дженеро им нужен живым.  А вот и он сам, целый и невредимый.

- Ну, это пока мы вернемся.

- Это уж точно - расстрел ему обеспечен...

 

- Я вижу, вы несколько подустали, граф. Вам надо распалиться. Но мое тело вам уже несколько приелось. Я понимаю, вас мо­жет разжечь только что-нибудь свеженькое. А потому у меня есть идея.

Джустина дернула за звонок. Вошла девушка служанка.

- Анарда, пусть сюда придут: Антонио, Пьетро, Тристан, Виола и Финия. Зови их, и не забудь явиться сама.

- Что вы задумали? - спросил де Сен-Поль, когда девушка вышла.

- Сейчас узнаете.

Через несколько минут в спальне хозяйки собрались шес­теро молодых людей красивой наружности.

- Отлично! - воскликнула Джустина. - А теперь всем раздеться и творить любовь, а мы с графом посмотрим...

 

- Вот времена настали, тьфу, господи! - и грек Анастасий, кряхтя, встал с постели, надел шлепанцы и, зажегши свечу, пошел к выходу из землянки.

- Куда? - вскинулась проснувшаяся жена.

- Слышишь, плачет кто-то под дверью. Как будто дитя.

- Слышу. А если это уловка, если это проклятые ланци?

- Брать у нас нечего, и если бы это были ланци, они бы давно выломали двери. Посмотрю, а вдруг и впрямь дитя.

Хозяин решительно отворил дверь и выглянул наружу.

- О, боже! - донеслось его пораженное восклицание до же­ны. - Зоэ, иди, помоги.

- Что там, Анастасий? - поднялась на порог жена и всплеснула руками. - О, господи!

У входа в землянку лежала окровавленная голая девушка.

- Помоги внести её в дом.

- Звери, отродье! - шептала Зоэ, укладывая жестоко изби­тую несчастную на кровать. - Скорей бы уж приходили турки.

- Нашла чего желать, - недовольно буркнул муж. - Думаешь нехристи лучше?

- Да уж пусть лучше будут нехристи, чем эти мерзавцы, когда и на улицу-то страшно выйти. Подай воду и белую материю. Надо перевязать эту бедняжку. Ты никак девочка по-нашему го­воришь. Гречанка, ах ты ж господи! И откуда ж ты милая?.. Ничего, ничего, потерпи немного. Скоро придут турки, и мы от­правим тебя домой.

Муж же сел на грубо сколоченную табуретку у входа, и тяжело вздохнул.

- Ох, времена, времена...

 

Слабый шорох, что несся из хода сообщения со стороны крепости, заставил вздрогнуть всех троих. Гойчеа обнажил кин­жал, де ла Моль осторожно взвел курок пистолета, Ле-Понте по­пробовал, хорошо ли вынимается эсток. А шорох вдруг стих и из темноты раздался голос де Брезе.

- Ла Моль, свои.

- Слышу. Где вы там?

- Рядом! - и из густой тьмы, что ещё покрывала траншею, хотя на краю горизонта уже начинало сереть, вынырнули де Брезе и Жекю.

- Ну?

- Все в порядке. Никого не было. А у вас?

- Тоже. Только... минуты три мы не наблюдали. Патруль мешал.

- Не переживайте, Оберфельд смотрел и за вашим входом тоже, и никого не заметил.

- А где он?

- Ждет дальше в траншее. Я послал его вперед. Пусть посмотрит: нет ли рядом турок.

- Что ж, господа, будем уходить. Задачу мы свою выполнили. И скоро рассвет.

- Значит?

- Значит, Монбрён ошибся, и Моросини не предатель. И, слава богу!..

 

Де Сен-Поль вдруг страшно возбудился и опрокинул Джустину на спину.

- Вон! Все вон! - успела она крикнуть слугам и с жа­ром отдалась графу...

 

- Слушайте, девчонки, - спросил де Жуанвиль, что, раз­валившись в кресле, лениво потягивал вино и поглядывал на дев, сбившихся на софе, - а откуда вам так хорошо известны все премудрости любви?

Марсела лукаво усмехнулась:

- Опыт.

Лючия зевнула:

- Мальчики научили.

Аньола разъяснила:

- Мы проститутки из Монако. Нас завербовали специаль­но для Кандии.

Кубок замер в руке у барона от подобной новости, и он покосился на друга.

- Ах, пес! Ах, каналья! - возопил де Сенвиль, хватая пистолеты и намереваясь в том же естественном, как у новорожденного, виде бежать в порт. - Я убью его!

- Поздно, Сенвиль, поздно! - остановил кавалера жесткий голос барона. – Судно уже ушло…

 

- А! - ахнул постовой итальянец при виде вынырнувших перед ним со стороны турок фигур и с воплем,

- Тревога! - вскинул мушкет.

- Свои, идиот! - крикнул на жаргоне наемников высокий офицер, бросаясь на землю. Над головой вовремя упавшего де ла Моля пронесся сноп огня и металла, а до перепуганного постового донеслись проклятия, ругань и пароль.

- Святой Павел, баран! Ослеп что ли? Не ночь же! Неужели не видишь, что свои... - дальше шли такие отборные компли­менты в адрес итальянца, что лучше их не передавать.

Солдат уже понял оплошность и дрожал от страха, приз­нав грозного де ла Моля в одном из спрыгнувших в передовую траншею людей.

А кругом уже грохотало. Полусонные часовые решили, что турки предприняли неожиданный штурм и открыли беспорядоч­ную стрельбу. К ним присоединялись просыпавшиеся, ещё не стрях­нувшие с себя сон солдаты и офицеры. А со стен ударили пушки. Это артиллеристы, не разобравшись, что к чему, дали на вся­кий случай залп. Им ответили турецкие орудия. Столь же "бод­рые" и "бдительные" турки решили, что это де Бофор повел своих в наступление, и открыли ураганный ружейно-пушечный огонь. Короче, через несколько минут, после крика оплошавшего часового, гремело и сверкало огнем по всей линии траншей и укреплений. В довершение ко всему, на окоп, откуда был крик отчаяния и куда, как приметили соседи, проникли неизвестные, устремились в атаку пикинеры лауэнбургского85 полка фон Вальдека. А потому, чтобы не быть побитыми своими же, людям де ла Моля пришлось выбросить флаг капитуляции. Разумеется, спустя четверть часа, во всем разобрались. Де ла Моль к его люди по­лучили свободный доступ в крепость, а лауэнбуржцы весело го­готали над ошибкой постового, который жалобно скулил в углу окопа - это разъяренный де ла Моль приложился к его физиономии.

Еще около часа по линиям передовых отрядов противоборствующих сторон гремела стрельба. В обе стороны неслась масса ог­ня и металла, сметая все на своем пути, убивая и калеча не­осторожных и неудачливых. Вот к чему может привести слепота трусливого недотепы.

А еще час спустя де Бофор повел свою армию в наступление. Так закончилась ночь перед битвой.

 

В  ПОИСКАХ  ПОКРОВИТЕЛЯ.

Элизабет стояла у раскрытого окна своей комнаты, с тре­вогой вслушиваясь в беспрерывные орудийные раскаты: настолько близкие и громкие, что стекла в рамах тонко звенели, угрожая в любой момент рассыпаться.

Сейчас, в это прохладное утро решалась её судьба. Сегод­ня, едва лучи солнца позолотили мир, французская армия вышла из Кандии и в едином, воинственном порыве ринулась на турец­кие позиции с целеустремленным желанием: победить или умереть!

Решающее сражение, битва, которая во многом влияла на судьбу города и её, Элизабет, будущее, в данную минуту разво­рачивалась за стенами Кандии. А она, кого так интересовал результат, в бессильном гневе должна находиться в своей комнате.

Она была лишена даже того сомнительного удовольствия, которое получали наиболее храбрые и любопытные жители города, что рискнули появиться на внешних укреплениях для оценки действий хвастовитых и горластых французов. Ах, как она хо­тела быть там, на стенах вместе с ними. Нельзя! Герцог реши­тельно воспротивился, когда узнал об этом желании Элизабет.

- Глупец! Он все ещё лелеет надежды, и боит­ся, что шальная турецкая пуля может попасть в неё. О боже! - Элизабет схватилась руками за виски.

- Какая ерунда лезет ей в голову. И это в ту самую минуту, когда победа французских войск несет ей желанное спасение, возможность вернуться на Родину, в Англию. А если поражение? Не приведи, господь. Герцог  упрям, честолюбив и ни за что не захочет плыть домой, не взяв у турок реванша, да и корабли д'Эстре и де Вивонна не отпустит. А это значит, ещё долгие месяцы, а то и годы осады и жизни в этом провин­циальном и опасном городе. Конечно, можно уплыть на галерах венецианцев. Ну, уж нет. Лучше она ещё год просидит в крепости, чем доверится этим работорговцам. А ей так хочется домой, в Англию. Хочется увидеться с братом. С братом ли? - Элизабет вдруг устыдилась собственной мысли.

- С ним ли только? Ну, не стыдись, признайся, ведь ты говоришь, сама с собой, и никто больше не может услышать твои мысли. Скажи правду сама себе. Ведь ты хочешь встретить, уви­деть не столько брата Боба, сколько шевалье Ренальда д'Эгля де Монтаня, человека которого ты так любила и которого лю­бишь до сих пор, несмотря на все свои мытарства. Увидеть Ренальда, узнать, что с ним, не забыл ли он тебя? А если забыл? Нет, не мог он забыть! Не такой он человек. Увидеть Ренальда, услышать его голос, ощутить его нежное и робкое пожатие руки. Боже мой, как давно и как недавно все это было. Кажется, ещё вчера она гуляла с шевалье по солнечным, усыпанным белой ко­ралловой пылью, улицам Кайона, признавалась ему в любви на борту "Фульмината" и дарила первый поцелуй любви. Неужели это когда-то было в её жизни? Неужели это правда? Даже не ве­риться. Господи! - Элизабет едва не начала молиться, но сдер­жала свой религиозный порыв: ещё не время, она ещё не знает исхода сражения.

- Господи, молю тебя: пошли победу француз­скому оружию, помоги мне сегодня или завтра покинуть Кандию. Я хочу вернуться в Европу. Я хочу найти Ренальда. О, господи, услышь меня!

Под окном дробно зацокали копыта. Два всадника спешились у дома герцога. Элизабет едва не вывалилась из окна, пытаясь разглядеть, кто приехал.

- Не Бофор ли? Не может быть! Герцог в одиночку не ездит. Тогда кто и зачем? О, кажется, она узнала шляпу графа де Сен-Поля. А кто второй? Как будто знакомый, но кто? Нет, не узнать.

Офицеры же завернули за угол, и тотчас дом наполнился шумом, криками, горестными причитаниями.

- Что? Что случилось? - сердце Элизабет сжалось в не­добром предчувствии. - Неужели что-то с герцогом? Не приведи, господь. Впрочем, она сейчас все узнает.

Красавица направилась к двери, но выйти не успела. В комнату без стука, самым бесцеремонным образом вло­мился граф де Сен-Поль, но в каком виде. Всегда изящный, изыскан­ный, щегольской наряд графа был смят, заляпан грязью, покрыт пороховой гарью и кровавыми пятнами, не считая многочисленных прорех, оставленных то ли турецкими ятаганами, то ли собствен­ной неосторожностью его высочества. Левый манжет графского костюма висел клочьями, шарфа не было вовсе, а на шляпе вместо обычного пера болтался какой-то огрызок.

Граф вломился не один. Вместе с ним вошел лейтенант Шамильи, тот самый морской офицер, который пытался обесчестить Зурейму, и на которого позже она нажаловалась герцогу. Шамильи сразу же прошел к окну и притворил его, к большой тревоге англичанки. Хмурое лицо лейтенанта не предвещало ничего хоро­шего. А на грязной, задымленной порохом, физиономии де Сен-Поля расплылась мрачная улыбка.

- Что? Что вам угодно? - Элизабет перепугалась не на шутку.

- Герцога больше нет! - гадко усмехнулся де Сен-Поль.

- Как нет! - Элизабет поразило точно громом. Казалось молния упала у её ног.

- Пал в бою! - коротко ответил граф и приблизился к красавице.

- Погиб!? - стены покачнулись перед глазами Элизабет. Рушились все её надежды. Не видать ей больше Англии. Перед туманящимся взором поплыли образы Ренальда, брата, друзей.

Хуже того, пал её единственный защитник в этом страшном, пораженном язвой порока и бесчестия городе. Единственный ли? А Жуанвиль? Ну, нет, она ещё поборется! Сдаваться ещё рано!

- Вам нехорошо? - граф де Сен-Поль обнял красавицу за стан. - Я помогу вам. Шамильи, воды!

- Несу! - лейтенант метнулся к выходу, и в этот момент Элизабет гордо выпрямилась.

- Что вам угодно, сударь? - холодно спросила она, с отвращением отстраняясь от графа, пожиравшего её глазами.

- Герцога нет, милочка, - граф де Сен-Поль неохотно отпустил упругий стан. - И вам нужен защитник. Не вам говорить, как важно любой женщине в Кандии иметь сильного покровителя. Раньше им у вас был герцог де Бофор, но он пал, и я предлагаю себя.

Грудь Элизабет взволновано вздымалась. Гнев и возмуще­ние душили её.

- И несмотря на все те оскорбления, которые я выслуши­вал от вас ранее, сейчас я надеюсь на благосклонный ответ, - продолжал де Сен-Поль. - Думаю, что вполне смогу заменить его светлость, как в светской жизни, так и в постели.

- Негодяй! - Элизабет не удержалась от искушения влепить графу ещё одну звонкую пощечину, вторую со дня их зна­комства.

- Черт возьми, сударыня! - взъярился от оскорбления де Сен-Поль. - Вы принуждаете меня прибегнуть к насилию!  

Граф заключил Элизабет в объятия и стал целовать ее шею.

- Подлец! - вскричала красавица, сильным рывком освобо­дилась из рук де Сен-Поля, увернулась от Шамильи, и ни секунды не колеблясь, бесстрашно выпрыгнула в окно, предпочитая смерть на мостовой бесчестью от светского негодяя.

- Догнать! - прошил гневным взглядом разиню граф де Сен-Поль. Лейтенант поспешно выбежал из комнаты.

Приземлилась Элизабет удачно, не повредив себе ног. Счастье ещё, что она была в мягких туфлях с низким каблуком, а то не миновать бы беды. Отделавшись незначительными цара­пинами на ладонях, англичанка молниеносно выпрямилась, подхва­тила в руки платье и стремглав побежала вверх по улице.

Минуту спустя из дверей вылетел Шамильи и бросился в погоню за красавицей. Элизабет видела преследователя, слышала, как топают за спиной его тяжелые ботфорты, и думала, как ей лучше от него отделаться.

Посылая Шамильи в погоню за красавицей, граф де Сен-Поль упустил из вида важную деталь: лейтенант был морской офицер, а не пехотный и, следовательно, отвыкший от быстрого бега. А тут ещё, словно нарочно, на улице появился большой отряд венгерской и немецкой кавалерии. Быстрой рысью он спешил за город, на помощь истекавшим кровью французам, которые, потеряв полководца, медленно отходили к городу, отбивая бешеные атаки турок.

Элизабет бесстрашно перебежала на другую сторону улицы перед самым носом передовых рядов конницы. Шамильи не осмелил­ся последовать за ней. Рисковать собственной жизнью во имя чужих интересов ему не хотелось. Лейтенант остался терпеливо ждать, когда проедет кавалерия. После того, как последние всад­ники миновали его, Шамильи окинул долгим взглядом противоположную сторону улицы и громко выругался. Элизабет нигде не было. Грязно ругаясь, лейтенант отправился на поиски: он знал, что беглянке деться некуда - знакомых в городе у неё не было. Скорее всего, она бродит по улицам Кандии в поисках приста­нища, а значит оставалась надежда настичь её.

Элизабет быстро бежала по пустынным улицам к главным воротам Кандии. Она хотела сама, своими глазами убедиться в справедливости слов графа. Нельзя сказать, что она не пове­рила де Сен-Полю. Она поверила, она была уверена в них: иначе этот негодяй не осмелился б её тронуть. Ей важно было другое: посмотреть самой, взглянуть последний раз на тело герцога и найти язвительного, насмешливого барона де Жуанвиля. Она и сама не могла объяснить, почему ей казалось, что за высокомерным, брезгливым цинизмом де Жуанвиля скрывается добрая и чест­ная душа, и что барон сумеет защитить её от бесстыдных домо­гательств.

Недалеко от дома, на главной улице, города красавица натолкнулась на длинную процессию, вступавшую в город под гро­хот орудийной стрельбы (За стенами Кандии все ещё продолжа­лось сражение с турками).

Воинственные и гордые, нахальные и хвастливые, дерзкие и веселые утром, когда они в спесивой уверенности шли громить неверных, французы теперь представляли собой совершенно жалкую картину. Усталые, поникшие люди, сраженные неожи­данной смертью полководца и позором проигранного сражения, мрачные и злые, они еле плелись, больше напоминая карфагенян после Замы86, чем армию Македонского у Персеполя87.

Впереди восемь офицеров несли на импровизированных носилках, сложенных из пик и рапир, тело бригадира Дампьера, одного из своих храбрейших военачальников. За ним нес­ли убитых полковника де Кастеллана, капитана Монтрейля де Ранеса и многих других офицеров и дворян. В траурном мол­чании сопровождали своих товарищей в последний путь грязные, обоженные, израненные генералы и офицеры французской армии. Затем шли солдаты гвардии, а за ними тянулись раненые и здо­ровые воины прочих отрядов.

Толпы горожан молчаливо, не без горечи, встречали погиб­ших. Многие женщины плакали. Но плакали не за павшими, плакали из жалости к себе: поражение французов обрекало Кандию на разгром. Своими силами венецианцы могли сдержать турок от си­лы ещё год, два, не более. Особенно плакали женщины-матери. Они знали, что жителей ждет ярость, озлобленных долгой осадой, ту­рецких солдат и рабство детей горожан в далеких странах Вос­тока.

Появление Элизабет вызвало легкое оживление среди знат­ной молодежи. И только особенность обстановки спасла англичан­ку от шумного окружения из разбитных, молодых людей. Красавица тщетно искала среди офицеров барона де Жуанвиля. На робкий вопрос Элизабет, где барон, ей ответили, что де Жуанвиль с арьергардом отражает турецкие атаки.

- Отражает турецкие, атаки! - что могло быть тяжелее этих слов для женщины, ищущей спасения, ищущей покровителя, ищущей как можно быстрее, так как страшная опасность грози­ла в Кандии всякой представительнице слабого пола, не говоря уж о такой красавице, как Элизабет.

Вскоре англичанка обратила внимание, что взгляда все чаще задерживаются на ней. Это ей не понравилось. Она поспеши­ла, было, оставить толпу, когда с ужасом заметила, что за ней тотчас двинулись несколько бородатых рейтар, кавалеристов, стяжавших себе сомнительную славу насильников и граби­телей в частых войнах того времени. Трепеща от страха, англичан­ка вернулась обратно, поближе к колонне французов. Элизабет зна­ла, что дерзость рейтар не имеет предела. Часто они похищали понравившуюся им девушку прямо на глазах перепуганных горо­жан. Близость же французских офицеров и солдат гарантировала относительную безопасность. Воинственные и драчливые французы были не из тех, кто уступал дам немецким солдафонам, которых они открыто презирали  за грубость и хамство.

Рейтары не осмелились приблизиться к Элизабет, но ста­ли так, чтобы не упускать красавицу из вида.

Холодея от страха, лихорадочно избирая путь к спасению, англичанка медленно двигалась с носилками Дампьера, тем бо­лее что одним из тех офицеров, кто нес носилки, был знакомый красавице кавалер де Сенвиль. Он тоже узнал её и был немало удивлен, увидев Элизабет одну, без сопровождающих, но его поло­жение не представляло возможности обратиться к ней с вопро­сами. Толпа тоже двигалась рядом с телом. Двигались и рейтары. Элизабет то и дело видела их бородатые рожи, которые появля­лись то тут, то там, но почти все время кто-то из наемников находился недалеко от англичанки. Последняя тщилась выработать дальнейший план действий.

Как быть? Просить защиты  у офицеров де Бофора не хоте­лось. Хотя они и были лучше рейтар, но, за редким исключением, благородством не блистали. А у кого ещё можно найти защиту здесь среди скопища стольких вооруженных людей, для которых война стала основным источником существования и которые ис­кали лишь минутных удовольствий, чтобы, насладившись, бросить испорченную девушку как ненужную вещь и отправиться дальше в поисках новой. Кто заступится за неё?

Она понимала, что в данный момент, пока она на виду у всех, ей ничего не угрожает. Но, что делать дальше не представ­ляла. На крайний случай она решила просить о защите де Сенвиля или, через морских офицеров, добиваться защиты у прославленного флотоводца генерал-лейтенанта Дюкена. Тем более что офицер флота юный д'Артиньи, рискуя вызвать всеобщее неудоволь­ствие, порожденное ревностью, приблизился к Элизабет и шел поч­ти рядом.

Внезапно на плечо англичанки опустилась тяжелая рука в перчатке, и знакомый голос лейтенанта Шамильи прошептал:

- Попалась! Не вздумай звать на помощь, убью! - и красави­ца ощутила у спины острие кинжала. Шамильи же продолжал:

- Сейчас мы выйдем из толпы и вернемся в дом герцога... Движение руки за спиной. Элизабет поняла, что Шамильи уб­рал кинжал. Заинтригованный беседой, к ним вплотную подошел д'Артиньи и вежливо поклонился красавице. Элизабет благодарно кивнула юноше в ответ, а Шамильи так же тихо ответила:

- Я не могу идти с вами. За мной увязались рейтары.

Шамильи внимательно огляделся и помрачнел. Рост и свире­пые лица кавалеристов ему не понравились, а когда он разоб­рал, что их не меньше шести, настроение его упало совсем. Связываться с ними из-за интересов графа де Сен-Поля показа­лось ему безрассудством, а обращаться за помощью к другим офицерам герцога не хотелось. Граф не простит, так как тогда ему придется делиться добычей с другими. А граф де Сен-Поль, как и всякий эгоистичный молодой человек не любил делить красивую женщину на двоих.

Пока Шамильи раздумывал, как ему с честью,  безопаснос­тью для себя и с соблюдением интересов своего высокого покро­вителя, выйти из положения, особенно если учесть, что д’Артиньи что-то заподозрил и не был склонен отпускать красавицу одну с ним, к их процессии из бокового переулка присоединив ещё отряд французских войск во главе с графом де Ла-Фельядом. Пос­ледний, пользуясь знакомством, подошел к англичанке, поцеловал ей руку и с грустью сказал:

- А его светлость, наверное, разорвало. Печальное зрелище.

- Я скорблю вместе с вами о павших защитниках Христа, - ответила Элизабет, воспрянувшая духом.

- Все, рейтары уже не опасны!

Не опасен стал, видимо, и де Сен-Поль, так как де Ла-Фельяд весьма бесцеремонно оттеснил в сторону Шамильи, и сам пошел рядом с красавицей. С другой стороны шел д’Артиньи.

- Защита есть, - думала англичанка, - но...

Она перехватила взгляд, которым смотрел на неё граф де Ла-Фельяд, и сердце вновь сжалось от гнева.

- И этот туда же! Что же делать? Неужели придется с кем-то из них спать? Нет, это исключено! Ах, как нужен де Жуанвиль. Вот кто человек, вот кто мужчина, а не жеребец.

Процессия неожиданно остановилась, так как толпа рассту­пилась, пропуская духовных лиц. Они шли торжественно, в парад­ном облачении, с пением и иконами, соответствующими такому слу­чаю. Главой процессии являлся кардинал Иона Монтичелли, что важно шествовал в митре и с посохом, сопровождаемый свитой из отцов местной церкви и офицеров гарнизона.

- Вот кто будет мне защитой! - решила Элизабет и, вос­пользовавшись всеобщим замешательством, внезапно для всех ус­тремилась вперед и, бесцеремонно расталкивая свиту легата, бросилась перед кардиналом на колени:

- Спасите! Меня хотят убить!

Монтичелли с недоумением посмотрел на просительницу, но тут же узнал, и его торжественно-постное лицо стало серьез­ным.

- Встаньте, дитя мое! Святая церковь берет вас под свое высокое покровительство! - и обернулся, подзывая к себе на­чальника личной охраны. - Сеньор Баярдо, проводите синьору Горн в мою резиденцию.

- Слушаюсь, монсеньор! - склонился капитан и, взяв девушку под руку, отвел в сторону. Процессия важно прошла мимо к телам павших, которые носильщики опустили на землю, а Баярдо пред­ложил красавице:

- Идемте.

- Капитан, за мной увязались рейтары и граф де Ла-Фельяд, - предупредила Элизабет итальянца.

Лицо начальника охраны кардинала Монтичелли приняло озабоченное выражение, он внимательно осмотрелся и подозвал к себе какого-то солдата.

- Феличе, срочно собери всех наших.

Сам Баярдо, поддерживая Элизабет под руку, присоединился к свите легата.

Спустя несколько минут, которые Элизабет употребила, на то, чтобы придти в себя от всех приключений, подле капитана и красавицы собралось полтора десятка увешанных оружием го­ловорезов.

- Идемте! - велел англичанке капитан Баярдо.

Сопровождаемая столь внушительной охраной, Элизабет про­следовала к особняку, в котором остановился его преосвященст­во Монтичелли. Перед ней промелькнули бледное, растерянное ли­цо лейтенанта Шамильи, рассерженное де Ла-Фельяда, раздосадован­ное д'Артиньи. Рейтары же ушли в другую сторону: за более без­защитной и легкой добычей.

 

В  ДОМЕ  КАРДИНАЛА.

В резиденции Монтичелли Элизабет и капитана Баярдо встретила пожилая, полная и крикливая женщина - хозяйка и владелица дома по имени Эльжбета. Итальянка по происхождению, алчная и набожная до фанатизма (была уверена, что Христос сам спуститься на землю и поразит поганых сарацин осмелившихся осадить Кандию, и с нетерпением ждала той святой минуты, что бы вручить Господу жалобу на солдат Франческо Моросини, дер­знувших наложить руку на наиболее ценную часть её имущества)  сеньора Эльжбета представляла собой типичный образчик крикли­вой и напористой ханжи - фурии, какие часто встречались среди наиболее неистовой части верующих. Коренная уроженка Крита, имеющая весьма смутное представление о других странах, дохо­дящая в своем религиозном рвении до исступления, Эльжбета во­сприняла приезд посланника Рима, как знамение скорого сошест­вия Христа на грешную землю. Она с такой радостью, с таким благо­говением, благочестием и настырностью упрашивала Иону Монтичелли в порту, что легат папы не устоял и поселился у Эльжбеты, отказав монастырским братьям, которые готовились к торжествен­ному приему высокого гостя. Правда, надо заметить, что дом Эльжбеты находился в относительно целом состоянии, в то время как монастырь состоял из сырых пещер на берегу моря.

Появление Элизабет хозяйка, не чаявшая души в своем пос­тояльце, встретила с суровым лицом и грозой во взоре. Она при­няла было Элизабет за непотребную девку неслыханной красоты, и намеревалась выставить её за дверь вместе с капитаном, осмелившимся привести её в дом. Однако не успела она ещё  открыть рот, как капитан, уже знакомый со сварливым характером Эльжбеты, предупредил надвигавшийся шторм.

- Госпожа Эльжбета, - начал он довольно почтительно, что было не в его манере, но к чему вынуждали обстоятельства, - его преосвященство просит вашего позволения приютить в доме несчастную изгнанницу, верную дочь церкви, отбитую де Бофором у неверных, и которой угрожает смертельная опасность со сто­роны французских придворных шалопаев и наемных рейтар Моросини с той самой трагической минуты, когда костлявая рука смерти вырвала из наших рядов её высокого покровителя и защитника.

- Как! – маленькие, заплывшие жиром, глаза хозяйки округ­лились до размеров муадора88. -  Его преосвященство умер? Какой ужас!  Какая утрата! Я говорила с ним...

- Да нет же! - с досадой прервал женщину капитан Баярдо. - Его преосвященство жив и здоров и вам желает того же. Убит герцог де Бофор!

- Славлю тебя, Господи!.. - в благоговейном порыве обрати­лась Эльжбета к висевшему в коридоре распятию с благодарствен­ной молитвой о том, что её мысль о смерти кардинала оказалась неверной. Весть о гибели главнокомандующего французских сил нисколько не взволновала женщину. По её глубокому и твердому убеждению только его святейшество папа римский и духовные лица были достойны уважения и почитания, все остальные обитатели земли от короля до последнего бедняка - грешники, место которым в геенне огненной.

Капитану и Элизабет пришлось терпеливо ждать, когда у хо­зяйки пройдет молитвенный экстаз. На намеки и замечания началь­ника охраны кардинала, что гостья нуждается в отдыхе, Эльжбета никак не отреагировала, а спорить с ней Баярдо не решился, зная по опыту, что это бесполезно и небезопасно.

Всему в мире есть предел. Кончилась и молитва. Капитану пришлось повторить просьбу.

- Его преосвященство просит предоставить убежище и комна­ту госпоже Горн, так как он берет её под свое высокое покрови­тельство и защиту от разнузданной местной солдатни.

Эльжбета критически осмотрела Элизабет. Красота и незави­симый вид последней хозяйке по вкусу не пришлись. Она недо­вольно сморщилась и жестом предложила гостье пройти на лестни­цу. Капитану Баярдо же Эльжбета подарила столь красноречивый взгляд, что тот счел за лучшее покинуть дом. На втором этаже, где располагались комнаты для гостей и прислуги, хозяйка выб­рала самую тесную, хуже других обставленную, комнатушку и ввела в неё Элизабет.

- Располагайтесь, - предложила Эльжбета с надменным ви­дом и, брезгливо поморщившись, удалилась.

Элизабет с облегчением прилегла на жесткую, бедно убран­ную постель.

- Господи, неужели она в безопасности? Даже не вериться! Пусть плохонькая комнатка, пусть бедная и тесная, но за­то убежище от прелестей Кандии и её обычаев. Страшный город, жуткий  город, - англичанка зябко передернула плечами и впер­вые усомнилась в справедливости крестоносного движения.

- А так ли уж не правы турки, которые грозятся вырезать гарнизон Кандии до последнего человека? Боже, что ждет её впереди? Какие ещё испытания и ужасы ей повстречаются?

Несколько минут она размышляла о превратностях своей горь­кой судьбы, а затем незаметно для себя заснула тяжелым сном усталого, измотанного страхами человека.

Проснулась Элизабет от довольно больного толчка в бок. Испуганно открыла глаза и увидела над своей кроватью хозяйку. Она стояла с зажженной свечой в руках и враждебно смотрела на англичанку.

- Что? Что случилось? - встревожилась Элизабет.

- Его преосвященство зовет вас отужинать с ним! - не пытаясь даже скрыть свою неприязнь, сказала Эльжбета.

- Поблагодарите его преосвященство и извинитесь от мое­го имени, - попросила довольно вежливым тоном Элизабет, - но я не хочу есть.

- Желания его преосвященства не обсуждаются, а выполняют­ся! - безапелляционно заявила Эльжбета и набожно добавила. - Желания святого человека!

Элизабет удрученно вздохнула, привела себя в порядок под ненавидящими от черной зависти взглядами Эльжбеты, и в сопровождении последней спустилась в гостиную, где за скром­ным, но изысканным столом её ждали кардинал Монтичелли, его личный секретарь и доверенное лицо аббат Мацони, а также начальник охраны капитан Баярдо.

При появлении дамы все встали. Монтичелли с пылкостью юно­ши поспешил навстречу Элизабет, вежливо взял её за руку и под­вел к столу с изысканностью и изяществом опытного кавалера. Усадив за стол прекрасную гостью, кардинал обратил   свой взор и на хозяйку дома, которая с большим неудовольствием смот­рела на обхождение, по её мнению, недостойное высокого сана ду­ховного лица.

- Благодарю вас, сестра моя. Вы свободны! - благодарным голосом сказал Монтичелли и размашисто перекрестил своею дланью фанатичку. Эльжбета в благоговейном восторге затрясла своим массивным телом, почтительно поцеловала унизанные перстнями пальцы его преосвященства и, довольная собой, поки­нула комнату. Вместо неё вошли слуги с подносами и паж кар­динала.

Монтичелли сел рядом с красавицей, на которую он старал­ся взирать с отеческой лаской. Но желаемое не всегда получа­лось у его преосвященства, иногда в его глазах вспыхивал отнюдь не приличествующий возрасту и положению огонь страс­ти. В такие минуты кардинал впивался ногтями в подлокотник. Проходила секунда, вторая и вновь пылающий взор Монтичелли смирялся, принимал кроткое, ласковое выражение.

Как только кардинал благословил собравшихся, все се­ли и ужин начался. Капитан Баярдо услужливо наполнил зубок Элизабет и принялся всячески ухаживать за ней, в то время как Монтичелли занялся менее хлопотным, но более интересным де­лом - расспросами.

Повинуясь желанию его преосвященства, Элизабет честно поведала о своих мытарствах, начиная с прибытия в Кандию. А так как рассказывала она живо и красочно, весьма правдоподоб­но передавая не только поступки и слова, но даже интонацию своих врагов, то слушали её с огромным интересом. И настолько её повествование захватило присутствующих, что даже у Мацони, который никогда не терял своего кроткого смиренного, до­бродушного вида, временами вспыхивали глаза, и восхищенно приоткрывался рот. Особенно привело всех в восторг то, как она перехитрила де Бофора и спаслась от де Сен-Поля. Капитан Баярдо то и дело высказывал свое восхищение смелостью и наход­чивостью красавицы громкими восклицаниями. Паж, тот и вовсе забыл о своих обязанностях, с восхищением слушая рассказ и влюбленными глазами пожирая Элизабет. Монтичелли внимал молча и раскрыл рот лишь раз, когда англичанка говорила о попытке де Сен-Поля обесчестить её.

- Поразительное бесстыдство! Какая испорченность нравов! - воскликнул он и велел жестом пажу наполнить кубки.

Повествуя о своей жизни в Кандии, Элизабет умолчала лишь о том, как она помогла бежать Зурейме. Когда красавица закончила свой рассказ, Монтичелли ласково сжал её руку.

- Не переживайте. В этом доме вы в полной безопасности. Не так ли, господин Баярдо?

- Угу! - промычал капитан, с трудом прожевывая большой кусок телятины, который он несколько самонадеянно сунул себе в рот.

- Забудьте свои страхи, дитя мое! - Монтичелли ласково заглянул в смиренные глаза англичанки. - Для вас все ужасы и опасности позади. Под моей защитой вы неприкосновенны. Един­ственная к вам просьба: не ходить без должной охраны по улицам. Когда вы пожелаете прогуляться обратитесь к капитану Баярдо.

- Всегда к услугам! - выпятил широкую грудь Баярдо.

- Благодарю вас, капитан, и вас, ваше преосвященство, за заботу, но я не думаю, что мне придется воспользоваться любез­ностью господина Баярдо. После утренних приключений мне совсем не хочется появляться на городских улицах, - заявила Элизабет.

- Разумно, дитя мое, разумно. Лучше не покидать гостеприим­ных и надежно охраняемых стен этого дома. Тем более что ваше затворничество продлится недолго. Скоро мы отплываем. Да, да, дитя мое, не удивляйтесь, мы покидаем Кандию. После поражения армии Франции участь города, к сожалению, предрешена. И задер­живаться в нем после ухода французов будет небезопасно. Франческо Моросини хороший полководец, но его армия... - Монтичелли презрительно скривил губы.  - С ней в лучшем случае можно продержаться год, да и то, только благодаря отряду ис­панских добровольцев и венецианской молодежи, что с жаром бьются во славу Господа! Остальные... разврат, грабежи, разбои... Простите, сударыня, я вижу, вы скучаете. Справедливо. Женщины обычно не интересуются политикой, а я увлекся.

Элизабет мило улыбнулась в ответ, но опровергать слова кардинала Монтичелли не стала.

- Да, все эти ужасы не для женских ушей. Но ничего. Скоро под небом прекрасной Италии вы забудете о них. Скажите, у вас есть семья, близкие люди?

- Мой брат. Три года назад он служил офицером в Ост-Ин­дии. Где он сейчас...

- Мы отыщем его. И вы снова будете счастливы.

- После всего, что было? - горько усмехнулась Элизабет.

- Не переживайте, вам более ничего не грозит. Но каков герцог, каков граф! - выдержка на мгновение изменила Монтичелли  и его сухое лицо исказила гримаса гнева.

- Я всегда говорил, что распущенность знатной молодежи превосходит всякие предела. И офицеры де Бофора не представ­ляют исключения, - подал и свой голос аббат Мацони.

- Хо! А вы не слышали, как отметили офицеры герцога свой приезд и что вытворяли в городе ночью? - громко воскликнул капитан Баярдо и с жаром продолжил. - Первым делом они пош­ли в "Прыгающий лев" и...

- Не стоит осквернять наш слух мерзкими подробностями, - остановил начальника охраны Монтичелли.

- Я хочу отдохнуть! - внезапно заявила Элизабет.

- О, разумеется! - заволновались все.

- Я провожу вас! - предложил его преосвященство.

Элизабет не отказалась. Паж взял свечи и пошел впереди господина и его прекрасной гостьи.

- Да, Италия! Скоро мы приедем туда. Вы будете там в пол­ной безопасности, вздохнете свободно и счастливо. Я помогу ра­зыскать вашего брата, и вы сможете после стольких лет разлуки соединиться с любимым родственников. Не стоит благодарить, сударыня. Долг всякого духовного лица проявлять заботу о слабых и беззащитных. Под моим покровительством вы будете надежно защищены от невзгод и жестокостей нашего грешного мира.

У дверей своей комнаты Элизабет остановилась и с бла­годарностью посмотрела на кардинала.

- Желаю вам приятного отдыха, дочь моя!

- Спасибо, святой отец. Разрешите и мне пожелать вам приятной ночи! - присела в поклоне красавица и быстро сколь­знула к себе в комнату. Она слышала, как постоял немного у двери, повернулся и ушел кардинал.

- Старик тоже не равнодушен к женским прелестям, - по­качала головой Элизабет, окинула взглядом пустынную, убо­гую комнату, освещаемую слабым светом укрепленной в стене свечи, и просительно сложила руки.

- Господи! Выведи невредимой из Кандии. Только бы добрать­ся до Европы, только бы добраться. А там она уедет в родную Англию, милую, вечно туманную Англию. Хватит с неё южной евро­пейской экзотики. Он сказал, что скоро уедем, скоро покинем Кандию. Скорей бы!

Красавица тяжело вздохнула, быстро разделась и легла в постель.

 

КАНДИЙСКАЯ НОЧЬ.

Проснулась Элизабет оттого, что ей показалось, будто нечто холодное, мерзкое коснулось её тела. Красавица открыла глаза и с омерзением и ужасом увидела перед собой костлявое, полувысохшее от старости лицо кардинала Монтичелли. Его тело было прикрыто тонким полотном ночной рубашки. На седой, ко­ротко стриженой голове посланника Рима красовался красный ночной колпак. В руках его мелко дрожал светильник. Взглядом, сродни дьявольскому, кардинал смотрел на Элизабет и, казалось, хочет пожрать, проглотить её всю целиком.

- Что вам угодно? - Элизабет инстинктивно натянула на себя одеяло.

- Тебя! Тебя? - глухо простонал легат, делая усилие, что­бы не броситься на красавицу. - Я люблю вас! Люблю!

Он поставил светильник на столик у кровати и вдруг рухнул перед Элизабет на колени и начал причитать.

- Я не могу без вас жить. Я задыхаюсь в ваше отсутствие. Я терзаюсь с той самой минуты, как увидел вас. Сколько дней я проклинал кару, ниспосланную мне господом, когда узнал, что вы отдались под защиту герцога. Сколько слез пролил. Я терзался и стонал от одной мысли, что потерял вас навеки. Бес­численное количество раз отбивал я поклоны господу с прось­бами о снисхождении к своему недостойному рабу. Я молился ему. Молился днем и ночью. Я жаждал смерти своему сопернику, просил её у Всевышнего. И господь смилостивился надо мной, услышал мои молитвы, выполнил мои просьбы. Он поразил красав­ца принца, он привел вас под сень моего дома, он заставил вас беззащитную, несчастную, преследуемую убийцами и насиль­никами просить моей защиты. И я возблагодарил господа за дарованное мне счастье. С радостью и надеждой оказал я вам приют, и теперь молю вас, на коленях прошу, не отнимите у меня надежду, сделайте меня счастливым, - кардинал с унижен­ной мольбой протянул к англичанке руки.

- Прочь! Прочь! - с омерзением оттолкнула Элизабет простертые к ней холодные, желтые, сморщенные от старости персты Монтичелли. Это страстное, исходящее от дряхлой раз­валины, признание в любви ужаснуло молодую женщину, посеяло в ней страх и негодование.

- Я все отдам! - пресмыкался Монтичелли у постели своей гостьи и пленительницы его души, - миллионы  зо­лотых эскудо89, роскошные дворцы, огромные поместья - все, все свое богатство отдам вам! Я оставлю нищими своих наследников, разорю всех своих родственников, ограблю друзей ради вас! Толь­ко полюбите меня. Не отвергайте! Мне не жить без вас!

- К черту! - вскочила на ноги Элизабет. Красавицей ов­ладел дикий гнев. Её захлестнула ненависть ко всему христианскому, ко всему церковному, тому, что под пышностью облачений, риз, красоты костелов, величественной торжественности службы, набожной показной смиренности скрывает душевную грязь и порок. Приключения последнего дня и это страстное, безумное и нелепое признание в любви, исходящее от семидесятилетнего старика, стоящего одной ногой в могиле, потрясли душу Элизабет, заставили на многое посмотреть иначе. Особенно возмутило красавицу, что у ног, выпрашивая любовных утех, пресмыкается тот самый человек, который всего несколько часов тому с фанатичной непримиримостью осуждал неподобающее поведение графа де Сен-Поля, офицеров и солдат гарнизона. К тому же этот человек был облачен высшей духовной властью - и вдруг такое лицемерие. Последнее заставило Элизабет усомниться в христианских добродетелях и христианской морали. Морали, которая на словах превозносит добро, а на деле творит зло. Заставило задуматься, а стоит ли вообще искать спасение от всех бед в христианской Европе, не лучше ли обратиться за помощью и защитой к Синан-паше, повелителю Египта, чье благо­родство и чью мужественную красоту так расхваливала Зурейма?

- Я ухожу от вас! – Элизабет накинула на себя платье.

- Нет! Нет! - заметался кардинал и словно клещ впился в красавицу своими костлявыми пальцами. - Я никуда не отпущу вас!

- Оставьте меня! - оттолкнула старика Элизабет. Карди­нал упал, но тут же с удивительным для его лет проворством, вскочил и пауком вцепился в англичанку.

- Стража! Стража ко мне! - начал кричать он тонким фаль­цетом.

- Подлый негодяй! - воскликнула Элизабет и что есть сил ударила Монтичелли по голове медным подсвечником, неосмотри­тельно оставленным кардиналом у её постели.

Посланник папы без чувств распластался у ног красавицы. В ту же минуту в распахнувшихся дверях со светильником в одной руке, длинным кинжалом в другой, показалась Эльжбета. Её жирное тело тряслось под тонким полотном ночной рубашки от гнева и негодования.

- Подлая тварь! - завизжала хозяйка, окинув взглядом ком­нату. - Так-то ты платишь за гостеприимство. Тебя принимают, дают кров в приличном доме, а ты смеешь совращать с пути святого человека!

Элизабет до крови кусала свои чудесные алые губы и с не­навистью смотрела на Эльжбету, которая тучным телом загороди­ла выход.

- Дьяволица! Развратница? - надрывалась хозяйка. – Ваше преосвященство крепитесь, я с вами! Ваше преосвященство я...

Только тут до Эльжбеты дошло, что с кардиналом не все в порядке.

- А-а! - завопила она вдруг, что есть мочи. - Спасите! Помогите! А-а!..

- Молчи, ханжа! - злобно зашипела на неё Элизабет. - Ес­ли не хочешь тоже получить.

Англичанка угрожающе подняла подсвечник.

- Караул! Убивают! Спасите! - выбежала из комнаты Эльжбета, оставив на "поле брани" кинжал и светильник. Элизабет подняла кинжал и спрятала себе под платье. А дом наполнялся шумом, топотом, звоном оружия.

- Помогите! Его преосвященство убили! - надрывалась в коридоре хозяйка дома.

- Что б ты сдохла! - в сердцах подумала Элизабет и огляделась в поисках пути для бегства.

- Окно! - англичанка распахнула его настежь и выгляну­ла. Внизу темнела большая клумба с цветами, заботливо ухожен­ными хозяйкой.

- Высоковато, - поежилась Элизабет и оглянулась. Слабый стон зашевелившегося кардинала и громкий топот, подбегавших к её двери, людей, заставили англичанку решиться.

- Эх, будь что будет! - и, перекрестившись, она выпрыгну­ла из окна.

Земля оказалась влажной и мягкой. Обрадованная, что ей опять повезло с приземлением, Элизабет вскочила на ноги, от­ряхнула с рук прилипшую землю, и, безжалостно вытаптывая ра­стения, кинулась прочь от полного огней и шума дома, где она едва не стала пленницей и жертвой похотливости семидесяти­летнего старика.

- Куда? Конечно же, к греку Захарию, этому алчному служи­телю золота. Он проведет её к туркам, поможет бежать к Зурейме, бежать от "защиты" и христианских "милостей" венецианско­го города. А Зурёйма поможет ей добраться до родной Англии или Франции, где она разыщет Ренальда.

На улицах стояла непроглядная темень. Тяжелые, низкие, дождевые тучи заволокли небо, погрузив в густой мрак улицы осажденного города. Казалось, само небо решило принять учас­тие в трауре по герцогу де Бофору, и наложила на все черные тона. С одной стороны это хорошо - легко скрыться от погони, а с другой - поди, найди в такой темноте нужный тебе дом.

Глубокая ночь, но город не спит. Слышаться пьяные песни, веселый женский смех, непристойные шутки - где-то поблизости расположилась воинская часть. Чья, Элизабет предпочла не выяс­нять. Держась наиболее темных участков улиц, она старательно обходила огни и освещенные дома. У англичанки не было ни ма­лейшего желания свидеться с кем-либо из "святых защитников дела Христа".

Довольно долго блуждала она ночными улицами, пугливо вздрагивая от малейшего шороха. Элизабет устала, ей хо­телось спать, а впереди ещё длинный путь: грек Захарий жил в другой части города. Она только-только обошла стороной центральные, полные бодрствующих солдат, улицы и углубилась в глухую, сильно разрушенную улочку, когда впереди, совсем рядом, мелькнула тень. Не помня себя от ужаса, Элизабет вбежала в развалины и спряталась среди них.

Дробно стучат каблучки, и на улице появляется одинокая фигурка. Спешит женщина. Горожанка. Элизабет приглядывается.

- Одна? Это неопасно. Может выйти?

И вдруг тяжелые шаги солдат. Элизабет видела, как в панике заметалась женщина, как начала искать укрытие и стучаться в двери землянок. Тщетно. Заперто. Да и кто откроет, а вдруг это пьяные рейтары или мародеры. Англичанка уже, было, открыла рот позвать женщину, но не успела. На улицу вышли офицер и два его пажа. Горожанка со страхом и... облегчением смотрит на военных: встречный офицер и это вселяет в неё некоторые надежды на благополучный исход встречи.

Офицер же окидывает взглядом округлую фигуру горожанки, брезгливо кривит губы и рапирой останавливает женщину, что пыталась проскочить мимо.

- Стой!

Горожанка бледнеет и останавливается.

- Кто такая? Куда идешь?

- Я местная жительница, господин, - тихо отвечает задер­жанная. - Спешу домой. Меня ждут дети и муж.

- Подождут! - коротко говорит офицер и обращается к па­жам. - Возьмите её.

- За что, господин офицер? Я же ни в чем не виновата!

- Заткнись! И помни: молчать в твоих же интересах, а будешь вопить - убьем.

Женщина затихла ещё не понимая, что происходит.

- Снимите с неё все лишнее и устройте на том камешке, - офицер указывает на массивную полуразрушенную бровку древнего укрепления.

- О! - стонет горожанка, которая все поняла. Но, что она может сделать одна против трех мужчин, когда никого нет побли­зости. Кричать? 0фицер ясно сказал, что ждет её, если она подаст хотя бы звук. Сопротивляться? Бессмысленно.

Спустя минуту обнаженное тело женщины белело на широкой каменной бровке. По краям дамы сидели пажи и держали её за ру­ки и разведенные ноги. Офицер бережно положил на камни шерстяной плащ, деловито отстегнул и отложил рапиру, подошел к даме и приспустил штаны. Женщина инстинктивно дернулась. Куда там.

Разве дадут пошелохнуться. И глотая бессильные слезы, ей приш­лось терпеливо молчать.

Дальше, больше. Ибо офицер, видимо, был хорошим господином. И потому, когда он удовлетворил желание, охотно поменялся мес­тами с пажом, чтобы и тот мог заморить червячка, убрать зуд, что скопился в нижней части живота.

А когда все трое получили, что хотели, то отпустили горо­жанку на все четыре стороны, "вежливо" пожелав ей "спокойной ночи".

- Боже! Какие сволочи! Боже! - шептала Элизабет, выбираясь из укрытия и холодея от мысли, что она могла разделить участь несчастной женщины. И если до этого момента у англичанки бы­ли хоть какие-то иллюзии о наиболее дисциплинированных частях армии и военных патрулях, то теперь они развеялись без остатка.

- Нет, только к туркам! К Зурейме! Скорее через врагов по­падешь домой, чем через этих "защитничков христианства и Евро­пы", - шептала Элизабет, продолжая путь.

Прошла несколько домов, вернее их останков, завернула за угол и... наткнулась на трех солдат, что шли с факелами.

- Рейтары! - с ужасом узнала Элизабет и прижалась к стене дома. Тщетно. Светлое платье англичанки отчетливо выделялось на темной стене даже в слабых огненных отблесках факелов.

- Смотрите, баба! - громко сказал один из патрульных, ука­зывая рукой на Элизабет.

- Поймаем? - предложи другой.

- Может хорошенькая. - высказал предположение третий. Дальше Элизабет не слушала. Подхватив платье, она обрати­лась в бегство. С радостными криками веселого развлечения от скучной службы бежали за красавицей те, на кого возложили обя­занность охранять покой мирных жителей, и весело перебрасыва­лись между собой замечаниями.

- Бежит подобно пуле! - сравнивал один.

- Её стройность напоминает ствол мушкета! - делился дру­гой.

- Наверняка хорошенькая! - кричал третий. У Элизабет подкашивались от ужаса ноги.

- Господи! Неужели она попадет в руки этих кровожадных зверей. Неужто она, христианка, прошедшая через столько мук в гаремах му­сульман закончит свою жизнь мучительной смертью в христианском же городе от рук солдат - единоверцев, поставленных охранять его стены и жителей?

А рейтары не отстают. Их топот все ближе. У Элизабет уже дыхание сбивается на хрип. Она задыхается. Задыхается от нехватки сил и воздуха.

Улица упирается в дома. Справа переулок. Поворот в него. Ещё не менее темный. Туда, скорее. Впереди темнеют развалины большого, давно покинутого жителями дома. Они запирают выход из переулка.

- Где искать спасения?

Элизабет решительно забирается в полуразрушенное окно, пробегает, легко перепрыгивая с камня на камень, несколько ком­нат и, пропетляв по весьма запутанному коридору, укрывается в небольшой каморке, усыпанной деревянными балками и осколками битого кирпича.

- Проклятие, упустили!

- Не думаю! С той стороны резиденция Моросини. Там охрана. Справа расположен кавалерийский отряд венгров. Слева глухая сте­на. Здесь мы. Деться ей некуда. Скорее всего, она укрылась где-то в доме. Надо поискать.

- Идет. Ты и Фриц идите направо, а я пошарю здесь. И тишина. Только песни пьяных, да ржание лошадей доносились до Элизабет, подтверждая слова рейтара.

- Попалась! Попалась! - стучала в висках беглянки. - По­палась ли?

Элизабет внезапно овладело спокойствие.

- Бывала и в не таких переделках. Солдаты разбрелись... По одному...

Рядом хрустнул камень, покатился. Раздалось тихое проклятие по-немецки. Ещё одно. Уже ближе. Кто-то шел к комнате, где укрылась англичанка. Элизабет достала кинжал Эльжбеты, сжала в руке и стала у проема, некогда называвшегося дверью.

Послышалось тяжелое сопение, и в проеме появилась темная, высокая фигура. Повернулась. На мгновение перед красавицей мель­кнула бородатая, грубая рожа.

- Ого! Она здесь! - весело воскликнул рейтар и взвыл от бо­ли. Элизабет умело вонзила ему кинжал в бок и, оттолкнув в сторо­ну, выбежала из комнаты. Спотыкаясь, она начала пробираться через завалы к окну.

Гневные угрозы и проклятия возвестили беглянке, что рейта­ры нашли своего товарища.

Окно все ближе. Элизабет выглянула в него и отпрянула назад. От освещенного добротного особняка к дому, бряцая ору­жием, бежали солдаты.

- Вот ты где? - внезапно раздалось злобное за спиной. Не помня себя от страха, англичанка выпрыгнула навстречу охране особняка. Её схватили, окружили. Осветили лицо. Послышались восхищенные восклицания на итальянском, венгерском, испанском и немецком языках.

А из дома уже выпрыгивали рейтары.

- Убейте её! - кричали они. - Она убила Фридриха! Восхищение мгновенно сменилось ненавистью. Кто-то больно схватил за волосы, кто-то ударил в спину.

- Не сметь! - остановил расправу резкий властный голос. Солдаты послушно расступились, пропуская Элизабет. К англичанке подошел офицер. Сильно потертый кожаный панцирь, такие же штаны, ботфорты из буйволиной кожи, кожаная пере­вязь через плечо с простенькой, но высокого качества, рапирой. Стальной испанский шлем нависал над суровым с ястребиным но­сом и вислыми седыми усами лицом, которое сильно старили сине­ватые мешки под глазами. Пронзительный взгляд выцветших, но все ещё живых глаз. И запах. Резкий, неприятный запах - смесь кожи, винного перегара, человеческого и лошадиного пота.

Перед Элизабет стоял типичный наемник. Настоящий служи­тель войны, продающий свою шпагу тому, кто больше заплатит.

- Кто она? Что натворила? - резким отрывистым голосом спросил офицер.

- Она убила рейтара, господин капитан!

- Да, да, она убила Фридриха! - капитану протянули окро­вавленный кинжал, отобранный у Элизабет.

- Это правда? - сурово посмотрел на схваченную офицер. Отчаявшаяся было в спасении, готовая ко всему, когда её схва­тили сильные солдатские руки, Элизабет воспрянула духом.

- Он пытался меня обесчестить! - смело заявила она. - За что и поплатился!

- Ах, ты дрянь!

- Ещё и признается!

- Смерть ей! - зашумели солдаты.

- Молчать! - рявкнул капитан и с некоторым удивлением посмотрел на англичанку. - Ты не боишься смерти?

- Лучше умереть или попасть к туркам, чем в руки этих, - Элизабет с презрением кивнула на окружавших ее солдат, - защитничков христианства.

- Хм! - капитан неторопливо расправил усы, рявкнул на заворчавших было солдат, недовольных, что "тянут волынку, вместо того, чтобы сразу прикончить чертову девку осмелившу­юся поднять руку на рейтара" и решил:

- Отведем её к командующему. Пусть он решает её судьбу!

- Правильно. Отведем её к Франческо Моросини. Уж он то придумает ей наказание, - одобрительно зашумели солдаты, за­глушив своими голосами недовольное ворчание рейтар.

- Чего вести? Прикончить её, собаку, на месте!

С шумом ввалились в кабинет генерал-провведитора, зна­менитого кондотьера90, командующего всех вооруженных сил Ве­неции на Крите, доверенного полководца Республики - Франческо Моросини.

Писавший что-то Моросини мельком взглянул на входив­ших и вновь углубился в бумаги.

- Экселенц! - капитан нерешительно взглянул на занято­го командующего. - Взяли девчонку. Она убила рейтара.

- Повесить! - бросил Моросини, не отрываясь от бумаг.

- Что ж, красотка, - развел руками капитан, - такова твоя участь.

При слове красотка Моросини вздрогнул, уронил перо и хищно взглянул на пленницу.

- Стой! - закричал он. - Отставить!

- Как угодно, экселенц! - растерялся капитан.

- Девчонку оставить! Остальные вон! - велел Моросини. - Все вон!

Капитан и солдаты поспешно удалились.

- Опять! - упало сердце у Элизабет. - Опять все сначала. Даже умереть спокойно не дают.

- Гм! - Моросини подошел к Элизабет, осмотрел, припод­нял подбородок, взглянул своими серыми волчьими глазами в глаза красавицы.

- Откуда ты? Что-то я раньше тебя не видел.

- Я из Алжира, - холодно ответила Элизабет.

- Любовница де Бофора, - улыбнулся Моросини. - Слыхал, слыхал! Твое исчезновение после смерти герцога вызвало боль­шой переполох среди французской молодежи. Оно и понятно, упу­стить такую красавицу. Особенно неистовствовали граф де Сен-Поль и граф де Ла-Фельяд. Поиграем?

- В прятки? - едко усмехнулась Элизабет.

- Можно и в прятки! - согласился Моросини. - Вы оставите здесь свою одежду и прячетесь в доме, а я пойду вас искать.

- Условия игры? - заинтересовалась Элизабет.

- Если найду, вы моя. Если не найду...

- Отпустите меня! - перебила генерала красавица.

- Идет! - согласился Моросини.

- Тогда пишите, - англичанка подошла к столу, взяла перо, чистый лист бумаги и протянула Франческо. - Пишите приказ ва­шим головорезам. Проводить меня по указанному мной адресу.

- Зачем?

- Иначе они мне голову оторвут  за рейтара.

- Ах, да, вы убили рейтара.

- Вас это не страшит?

- Какой-то наемный солдат! - Моросини пренебрежительно махнул рукой. - Один ваш поцелуй дороже десятка их пар­шивых жизней.

- А для того, чтобы его получить, надо написать приказ.

- Ловлю на слове! - поднял перо Моросини, сел за стол и быстро настрочил приказ о том, что подателя сей бумаги каждый офицер, каждый солдат армии обязан проводить туда, куда укажет владелец.

- Написал! - поднял свою лобастую голову Моросини и под­ставил губы. - Целуйте!

- Вы забыли поставить подпись и печать!

- Ах да, совершенно верно? Пожалуйста, получайте. - Моросини размашисто расписался и приложил печатку.

- Благодарю! - выхватила из рук генерала бумагу-пропуск англичанка и спрятала её в корсаж.

- Вы обещали поцелуй!

- Совершенно верно! - воскликнула Элизабет и внезапно чмокнула Франческо Моросини в висок. - Получайте!

- Черт побери! - не успел заключить пленницу в объятия Моросини. - Я рассчитывал не на такой!

- А другой ещё надо заслужить! - лукаво улыбнулась краса­вица и многозначительно подмигнула. - Найдете, он ваш.

- Плутовка! - воскликнул Моросини, поднимаясь. - Вы обману­ли меня. Ни один смертный ещё не делал этого дважды. Раздевайтесь и прячьтесь!

- Сначала отвернитесь!

- То есть, как отвернитесь?

- Очень просто, повернитесь ко мне спиной.

- Э, нет! - погрозил пальцем Моросини. - Я к вам спиной, а вы мне по затылку?

- И в мыслях ничего подобного не было.

- Не заговаривайте мне зубы, моя прелесть. Со мной плутов­ство не проходит.

- Раз вы не желаете отворачиваться, рубашку снимать я не стану! - нахально заявила Элизабет, быстро сбрасывая платье.

- Черт с ней! Оставайтесь в рубашке, если вам так нравится. Только прячьтесь быстрее.

- Сколько времени вы даете?

- Две минуты на раздевание, одну на раздумье... у вас че­тыре минуты, прелестница.

- Благодарю! - мило улыбнулась Элизабет и скрылась за дверью кабинета.

Англичанка не даром столько времени провела в Рабате и Алжире, в странах, где вероломство считалось едва ли не доблестью, а коварства и предательства своих опасались больше вражеского нашествия. Ещё там она поняла простую жизненную истину: коль враг сильнее перехитри его, замани в ловушку или натрави на не­го более сильного соперника. Натравить на Моросини было некого, кругом стояли его солдаты. Следовательно, надо было его обмануть, доказать генерал-провведитору, что он не так силен, как думает. Вот почему Элизабет без колебаний, почти с радостью, приняла предложение генерала поиграть. Откровенно говоря, англичанка больше опасалась прямого насилия, против которого ей нечего было противопоставить физически более сильному мужчине, чем то­го, что он затеял.

Элизабет закрыла за собой дверь, и быстро, и, главное, бес­шумно, забралась в стенную нишу, возможно, бывшего окна или выхода, закрытую статуей рыцаря ордена Храма91, стоящего прямо против двери, ведущий в кабинет Моросини. Жизнь научила её за­поминать все, даже самые незначительные детали в окружающем обстановке и всегда - прежде, чем делать - думать. Она правильно рассчитала, что бежать на другие этажи нельзя - она их не ви­дела. Может на тех этажах полно солдат и негде спрятаться. Ис­кать же у себя под носом - не всякий догадается.

В коридоре царил полумрак. Стенные светильники были редки и горели не ярко. Густая тень, падающая на нишу от рыцаря, на­дежно скрывала англичанку и в то же время позволяла следить ей за дверью кабинета.

Едва Элизабет успела устроиться, как в коридор вышел Франческо Моросини. В одной руке у него была большая связка ключей, другой он поддерживал кальсоны, которые вместе с ноч­ными тапочками составляли его костюм. Элизабет едва не расс­меялась при виде подобного наряда генерала. А тот тихо крался вдоль стен и запирал одну дверь за другой. К счастью для Элизабет кабинет запереть не удосужился - видимо, был уверен, что там-то уж точно никто не прячется.

- Сначала запрет комнаты, а потом по очереди обыщет. Не глупо! - подумала Элизабет.

Моросини же дошел до лестницы, ведущей вниз к выходу из дома, и окликнул караульных.

- Никого не видали?

- Никак нет, господин генерал! - пробасил в ответ про­стуженный голос.

- Если появится девчонка в рубашке - задержать!

- Будет исполнено, господин генерал!

Удовлетворенный ответом Моросини вернулся, прошел рядом с Элизабет, которая в эту минуту затаила дыхание, запер все двери по эту сторону коридора и стал подниматься по лестни­це наверх.

Англичанка подождала, пока он скроется, быстро выбралась из своего убежища и вернулась в кабинет. Здесь нашла тяжелый массивный подсвечник, из старинного, вероятно ещё римского, серебра. Открыла шифоньер, где висело несколько костюмов Моросини, оторвала пуговицу у первого попавшегося камзола, бросила её рядом со шкафом для одежды, неплотно прикрыв его дверцу, а сама с подсвечником укрылась за тяжелой портьерой, рядом с шифоньером и стала ждать возвращения хозяина кабинета.

Однако дальнейшие события опрокинули все расчеты Эли­забет. В коридоре послышались шаги, раздался стук в дверь и со словами:

- Дорогой, это я! - в комнату заглянула очаровательная голова эффектной смуглолицей брюнетки.

Удивилась, обнаружив пустой кабинет, вошла. Безумными гла­зами принялась знакомиться с обстановкой.

- Неужели любовница Моросини! - испугалась Элизабет. По опыту знала насколько опаснее мужчин их, сжигаемые ревностью и завистью, возлюбленные.

Стройная, тоненькая фигурка незваной гостьи внезапно за­трепетала, подобралась, готовая к взрыву, а изнутри исторгся глухой негодующий рык. Брюнетка обнаружила платье, небрежно брошенное Элизабет на пол. Метнулась к нему, подняла, осмотрела и, отбросив в сторону, с пылающим от ревности лицом обвела ка­бинет огненными глазами разъяренной львицы. Увидела пуговицу у шифоньера, неприкрытую дверь, подскочила к нему.

Элизабет замерла. Дело принимало опасный оборот. Брюнетка решительно потянула на себя дверцу, вторую. С удивлением уставилась внутрь. Порылась в костюмах.

- Никого!.. Странно!.. Где же Франческо?..

Гостья задумалась. Тихие шаги в коридоре вернули её к дей­ствительности.

- Гм! - довольно гмыкнула брюнетка и решительно забра­лась в шифоньер, закрывшись изнутри, а Элизабет едва не рас­смеялась.

- Что сейчас будет!

Скрипнула дверь, и в комнату заглянул Моросини. Он обвел ее долгим изучающим взглядом, задержался на скомканном платье Элизабет и с радостным возгласом ввалился в кабинет. Бодро прошел к столу, заглянул за кресло, под стол и направился было к портьере.

- Сейчас все погибнет! - Элизабет до боли в руках сжала подсвечник. Но Моросини не дошел. Остановился. Посмотрел на пу­говицу и, довольно улыбаясь, распахнул шифоньер.

- Выходите! - воскликнул он, заглядывая внутрь. - Выхо­дите! Я вас нашел!

И вдруг испуганно, точно наступил на хвост крокодилу, от­прянул от шифоньера.

- Джустина!? - в голосе генерала звучало неподдельное изумление.

Брюнетка выбралась из одежд, смерила Моросини презритель­ным взглядом, задержалась на кальсонах командующего, которые тот с испугу чуть не упустил, и, едва сдерживая ярость, улыбну­лась.

- Кого вы искали?

- Я? - голос командующего внезапно осип от волнения. - Я укладывался спать и вспомнил, что забыл запереть кабинет. Встал и услышал, как хлопнула дверь. Я догадался, что кто-то проник в мою резиденцию и принялся за поиски.

- В одних кальсонах, без оружия, - иронически качая голо­вой, язвительно заметила Джустина.

- Я был уверен, что имею дело не с врагом, - твердо отве­тил, успевший оправиться от неожиданности, Моросини. - Мой дом отлично охраняется, и проникнуть в него постороннему трудно. Разве только тот, кого здесь отлично знают.

- Или кого велел привести для приятного время провождения. - Джустина швырнула к ногам Франческо Моросини платье Элиза­бет. - Например, владелицу этого платья!

- Этого? - Моросини сделал удивленное лицо. - А-а!.. - с облегчением, как будто вспомнил нечто важное, воскликнул ге­нерал. - Это Клютцер схватил турецкую лазутчицу и привел ко мне для допроса. Девчонка оказалась упрямой, пришлось применить пытки.

- Пытки? - усомнилась Джустина.

- Пытки! - твердо ответил Моросини. - Ты напрасно сомневаешься, девчонку пришлось повесить. Не веришь, спроси Клютцера.

- Во время допроса было очень жарко? - нервно усмехну­лась итальянка.

- Да нет, не так, чтобы и жарко, - уклончиво ответил Моро­сини, стараясь отгадать, что скрывается за злой усмешкой воз­любленной.

- Но раздеваться пришлось! - кивнула Джустина на кос­тюм генерала, что лежал небрежно брошенный на кресло.

- Послушай, Джустина! - в голосе  Моросини внезапно заз­венел металл. - Ты мне надоела! Каждый день устраиваешь сце­ны ревности, а сама...

- Что сама?

- Далеко не ангел!

- Ты уверен?

- Настолько, что могу назвать последнего твоего возлюб­ленного: граф де Сен-Поль из армии де Бофора.

- Наглая ложь! - хладнокровно заявила Джустина. - И кто бы говорил, а тебе лучше молчать. Каждую ночь к тебе приводят шлюх.

- Черт побери, ты опять за свое!

- Хорошо, я замолчу! Но эту ночь ты проведешь со мной. А твоя шлюха, - Джустина бросила красноречивый взгляд на пла­тье Элизабет, - пусть лучше не показывается, если не желает, чтобы я продырявила ей живот.

И венецианка взяла пистолет со стола Моросини.

Лицо генерала вытянулось.

- Да к…

- Замолчи! И попробуй только отказаться! - Джустина взве­ла курок и навела пистолет на живот съежившегося Моросини. - Не забывай кто моя родня, Франческо.

- А разве я возражаю, - пошел на попятную генерал и предложил мировую. - Положи пистолет, и идем в спальню. Не здесь же!..

- Почему бы и нет! - воскликнула Джустина, раздеваясь. Элизабет похолодела. Если они останутся здесь, она погибла. Ей тогда ни за что не вырваться из рук Моросини. Но генерал сам пришел на помощь к англичанке.

- Кончай капризы! - прикрикнул он на любовницу и вышел из кабинета. Джустине ничего не оставалось делать, как задуть свечи и последовать за Франческо Моросини.

Два раза щелкнул замок, и удаляющиеся голоса подсказали Элизабет, что она осталась одна. Англичанка, не мешкая, выбралась из своего укрытия и подошла к двери. Подергала. Заперто.

- Эх, принесло эту девицу!.. А может и к лучшему. Он теперь надолго застрянет в спальне. Но как же выбраться? Опять что ли прыгать из окна? Сколько можно!

Элизабет открыла окно и выглянула на улицу.

- Высоко, а другого выхода нет. Прыгать здесь - самоубий­ство. Самое меньшее - сломаешь ноги. Это не дом де Бофора или Эльжбеты. Там была земля, здесь мостовая. Что же делать? Хотя...

Англичанка решительно сдернула штору с окна, и вытащила из неё длинный и прочный шнур.

- Как раз, что надо!

Завязала на шнуре несколько узлов, привязала его к мас­сивной ручке входной двери, открыла окно, но выбрасывать сво­бодный конец вниз не торопилась.

Для начала надо одеться.

Элизабет зажгла свечу, подумала и облачилась в костюм генерала - благо Моросини был примерно её роста. Не без труда она спрятала под шляпу свои роскошные волосы. Затем накинула на себя плащ, завязала шнурки вокруг шеи, одела перчатки генерала. Одеваясь, англичанка задержала взгляд на столе: какие-то планы, списки, подзорная труба, пара пистолетов, письменные при­надлежности.

- Отличная возможность отомстить негодяю Моросини и его сброду? - решила она. – К туркам также лучше явиться не с пустыми руками.

Недолго думая, Элизабет сунула пистолеты за пояс, скатала и положила все бумаги в сумку. Сумку повесила  на плечо, при­цепила к поясу кошелек генерала, и задержалась взглядом на одежде Джустины.

- А что? - англичанка мстительно усмехнулась. – Пусть и Моросини испытает завтра несколько неприятных минут, таких, каких испытала по его милости она, получив предложение поиграть.

И, вытащив рапиру, висевшую на стене, Элизабет порезала в куски платье и рубашку итальянки. Затем задула свечу и подошла к окну.

Внизу была тесная, пустынная улица, полная голосов, несущихся из-за угла, от парадного входа в дом.

- Патрулей не видно, охраны тоже! - с облегчением подумала Элизабет и, выбросив веревку, быстро спустилась по ней вниз. Узлы здорово помогли при спуске. Оказавшись на земле, беглянка поправила одежду, спрятала под плащ сумку и пистоле­ты и решительно направилась за угол противоположный парадному входу в дом. Как она и ожидала, за углом стояли вен­герские и немецкие солдаты гарнизона. Пылали многочисленные костры, звенели кубки и оружие, неслись пьяные песни, женский смех и лошадиное ржание. Тяжелое зловоние давно немытых че­ловеческих и лошадиных тел окутывало окрестности.

Отборный отряд, прорвавшийся в утреннем бою дальше всех в турецкие ряды и угнавший у воинов ислама десяток баранов и две повозки с дровами. В нем сотни две солдат: кто спит, кто веселится, кто уставился на англичанку. Элизабет быстро нашла глазами офицера и смело, не обращая внимания на хищно вперив­шиеся в неё глаза наемников, подошла к нему.

- Мне необходимы двое сопровождающих! - надменно бросила красавица офицеру и протянула бумагу. - Приказ командую­щего.

Белокурый офицер-саксонец обалдело взглянул на англи­чанку, взял бумагу и углубился в чтение. Не без труда разоб­рал приказ, вернул его Элизабет.

- Все верно! Гейнц, Дьердь! - подозвал офицер к себе двух солдат. - Пойдете с фройлен!

- Яволь! - рослый бородатый солдат в стальной кирасе и кожаном панцире с дальнобойным мушкетом в руках отсалютовал командиру и повернулся к англичанке.

- Госпожа, мы готовы!

Элизабет одобрительно взглянула на крепкую фигуру наем­ника и. перевела взгляд на его товарища: приземистый, чернобо­родый мужчина лет тридцати в панцире и меховой шапке, с саб­лей на боку и аркебузой в руках, пронзительно посмотрел на англичанку глубоко посаженными глазами.

- Идемте! - предложила Элизабет, вполне удовлетворенная ос­мотром. Крепкие фигуры солдат произвели на неё благоприятное впечатление: не всякий рискнет связываться с такими свирепы­ми молодцами.

Грязные, пустынные, мрачные своей темнотой, развалинами и пустотой разбитых домов, улицы были безлюдны. Черная мгла ночи, слегка разгоняемая факелами солдат, производила на Элизабет жуткое впечатление, а грохот кованых сапог по каменным мосто­вым гулко отдавался в сердце. Красавица понимала, что с той минуты, как скрылся за поворотом дом Моросини, она всецело ока­залась во власти двух бородатых искателей приключений. И по­желай они - без труда бы овладели Элизабет. Англичанка не очень-то полагалась на приказ командующего. Будь солдаты со­провождения не наемники, она бы ещё поверила в их порядочность, но эти... Впрочем другого выхода у неё все равно не было: идти самой по безлюдным, темным улицам города, полного разнузданной солдатни, было ещё опасней. На неё могла наскочить пьяная ва­тага и тогда - прощай жизнь! Она умрет в страшных мучениях,

Нельзя сказать, что в городе царила абсолютная тишина. Он жил, он был полон ночного шума. То и дело раздавались пьяные песни и крики подвыпивших солдат, изредка со стен укреплений гремели мушкетные выстрелы. Это часовые для храб­рости или для острастки стреляли в сторону турецкого лагеря. А. раз, заставляя сердце Элизабет леденеть от страха, донесся душераздирающий женский крик. И тишина. Тишина ночного, полного войск города. И все-таки чего-то в ночной жизни города недо­ставало, что-то настораживало, вселяло страх и обреченность. Что? Элизабет догадалась позднее: не было слышно обычного в таких случаях собачьего лая. Как потом узнала Элизабет, неко­му было лаять - собак съели. Съели во время осады, в те дни, когда турецкий флот обложил город с моря.

Впереди послышались голоса. Сердце Элизабет учащенно за­билось. Она украдкой посмотрела на каменные, непроницаемые ли­ца солдат и несколько успокоилась. Не могут люди с таким самоуверенным видом без боя отдать то, что поручено их охране.

А навстречу с пьяным гоготом и песнями вывалились человек десять разношерстных защитников Кандии, и, что есть мочи, деря горлянки, загородили улицу. У них был настолько бесшабашный и наглый вид, они были настолько пьяны, что Элизабет, хотя она и была в мужском костюме, усомнилась, что им без столкновения удастся миновать эту толпу. И их заметили.

- Смотри офицер и его холуи! – крикнул, на том непереда­ваемом жаргоне со всех языков Европы, который понимали все на­емники, плюгавенький оборванец с огромной бутылкой в руках.

- Пощупаем карманы? - предложил рослый одногла­зый детина в высоких лосиной кожи ботфортах и турецкой феске.

- Можно не только карманы! - ввернула общипанная блеклая красотка, качающаяся в обнимку со своим возлюбленным, под гром­кий смех приятелей.

Элизабет содрогнулась.

- Дорогу! - внезапно рявкнул над ухом Элизабет Гейнц.

- Гляди, какой смелый выискался! - захохотал наряженный попугаем копейщик.

- Хочет фонарь под глаз! - ввернула длинноногая под стать страусу девица.

- Обеспечим! - уверенным тоном прогудел одноглазый.

- Начешем им морды! - вмешался, пьяно похохатывая и шатаясь, мушкетер из сводного испанского отряда.

- Вам что неясно, гейнцвоты92? - вновь рявкнул Гейнц. - До­рогу его светлости Пьетро Моросини!

Имя родственника командующего произвело на солдат долж­ное впечатление. Наемники нерешительно переглянулись и торопли­во посторонились, освобождая дорогу, а один из них нерешительно спросил:

- Это ты, Гейнц?

- А что, глаза вылезли! - рявкнул в ответ провожатый Эли­забет, нахально толкая не успевшего посторониться солдата.

 - Чего? Чего? - заскулил тот.

- Уступай дорогу, пес, когда рейтары идут! - последовало вызывающее пояснение.

Никто не осмелился вступиться за приятеля. Дальнейшая дорога прошла без приключений. Элизабет отпус­тила провожатых у дома грека Захария, дав каждому из них по зо­лотому. Ей было не жалко расплачиваться золотом Моросини. Наемники тепло, что было удивительно для этих жестоких головорезов, поблагодарили красавицу и удалились.

Оставшись одна, Элизабет осторожно постучала в двери дома.

Послышались тихие, шаркающие шаги, звякнула задвижка, и в рас­пахнутое окошко старческий кашляющий голос спросил:

- Кто пришел?

- Захарий, это я, Элизабет! - узнала старика англичанка и, чтобы рассеять подозрение, сняла шляпу, рассыпая по спине свои длинные волосы.

Послышался шум отодвигаемых щеколд и отпираемых засовов - Элизабет пропустили внутрь. В комнате у дверей её ждали во­оруженные ружьями юноши - сыновья Захария. Они стояли в засаде на случай появления нежелательных гостей.

- Захарий, мне надо с вами поговорить наедине!

- Всегда к вашим услугам, госпожа, - угодливо закланялся старик и повернулся к сыновьям. - Проверьте запоры и сту­пайте к себе.

Юноши удалились.

- Хотите получить турецкий фирман на охрану вашей семьи и вашего имущества и заработать пятьдесят дукатов? - спроси­ла Элизабет.

- Кто ж откажется от подобного счастья? - закряхтел грек.

- Тогда переправьте меня немедленно к турецким позициям.

- Трудное дело, госпожа, ох, трудное. Кабы под утро.

- Под утро будет поздно! - сурово прервала грека Элиза­бет.

- Ох, тяжело! Ох, трудно?

- Не стоните. Получите ещё пятьдесят и ни монетой больше.

- Подкуп охраны в последние дни стал затруднителен. Мы несем большие убытки.

- Прекратите торговаться! - Элизабет бесцеремонно обор­вала старика. - Выбирайте: триста золотых или фирман султана? Грек тяжело вздохнул.

- Лучше фирман.

- И я так думаю! - холодно проговорила красавица. - Тур­ки готовятся к решительному штурму. Не сегодня-завтра город падет. Кто знает, что будет тогда с вами. А фирман повелителя правоверных надежная охрана.

- Могу я его посмотреть? - полюбопытствовал Захарий. Вместо ответа Элизабет бросила на стол сто дукатов изъя­тых из запасов Моросини.

- Вот деньги! Фирман получите в турецком лагере!

- Ох-хо-хо! - закачал головой грек.

- Вы не верите моему слову? - резко спросила  Элиза­бет.

- Как можно, госпожа! - почтительно склонился Захарий и кликнул своих сыновей. - Никос, Христопулос, берите ружья, плащи - идем через стены!

Через несколько минут грек Захарий, два его вооружен­ных сына и Элизабет,   одетая по-прежнему в костюм Франческо Моросини, вышли из дома и направились к восточной линии укреплений.

Порывистый ветер разогнал тучи, и на небе всплыли тон­кий серп месяца и бесчисленные мириады звезд, своим трепе­щущим холодным светом рассекавшие густой мрак ночи.

Длинные темные тени развалин, гулкие шаги ночного патру­ля, заблаговременно предупредившие беглецов об опасности. Да­лекие пьяные песни и редкая стрельба.

- Обреченный город. Павший город. Город, где свили гнездо самые грязные пороки, самые низменные качества человеческой натуры. Город, чьи защитники стали страшнее для горожан, чем осаждавшие турки. Правильно бегу... - думала Элизабет, наблюдая за улицей.

Патруль из офицера и шестерых солдат в панцирях и шле­мах бодро промаршировал улицей и скрылся в темноте.

- Испанцы! - неприязненно подумала Элизабет из своего укрытия.

- Пошли! - коснулся руки красавицы Захарий, и они углу­бились в лабиринты разрушенных улиц. Чем ближе внешние укреп­ления, тем больше развалин: следы турецких гранат и ядер.

Хрип, возня, приглушенные стоны, возникшие впереди, застав­ляют путников идти еще более осторожно. Шаг. Ещё шаг. Шум сов­сем рядом. Элизабет с любопытством заглядывает в темный проем и видит фигуру в шляпе, извивающуюся над оголенным телом жен­щины, голова которой укутана плащом. Рядом в кирасе93 с двумя мушкетами в руках сидит солдат: то ли ждет своей очереди, то ли отдыхает...

- Защитнички! - с омерзением думает Элизабет и склоняет­ся над ухом старика. - За каждого десять золотых.

Захарий удовлетворенно кивает и знаком подзывает своих сыновей. Несколько слов и молодые греки один за другим исче­зают в темном проеме развалин.

Долгая минута ожидания.

Легкий вскрик, хрипение, слабый шум борьбы. Греки возвращаются.

- Сколько? - спрашивает Элизабет.

- Три! - показывает на пальцах Захарии. Англичанка недоверчиво заглядывает в проем: две распро­стертые на земле фигуры и темная струйка крови, бегущая по нежному телу.

Элизабет, содрогается.

- А женщину зачем?

Греки пожимают плечами.

- Платят же!

- Алчные псы! - шепчет Элизабет и достает тридцать дука­тов. Отряд продолжает свой путь.

Появляются укрепления. Теперь самое опасное: проскочить незаметно полосу, что отделяет полуразрушенные стены от город­ских развалин. Несколько томительных минут, пока часовой идет вдоль укреплений. Вот повернулся спиной, насторожился, с трево­гой всматривается в турецкие позиции. Захарии дергает Элизабет за плащ, и вся четверка  перебегает в тень, отбрасываемую сте­ной. Затем медленно крадется к небольшой керкапорте94. У неё под навесом сидит старик-наемник.

- Антонио! - тихо окликает его Захарии.

- А? Что? - старик протирает сонные глаза.

- Это я, Захарий!

- А! - узнает старик и беззлобно спрашивает. - Что опять на разведку?

- Опять!

- Гони! - старик протягивает руку. Захарий с вздохом кладет в нее пять золотых.

- Идите! - поднимается, покряхтывая, Антоний и начинает от­пирать дверь.

Сзади внезапно раздается шум шагов. Элизабет, Захарий и его сыновья торопливо ныряют в тень. Поздно. У двери появляется офи­цер и трое солдат.

- Кто такие? - надменно спрашивает офицер.

- Свои, господин Морильяни! - склоняется в поклоне и трепе­те Антонио. - В разведку идут.

- В разведку? - офицер недоверчиво усмехается и повора­чивается к ночным странникам. - Ваши документы!

У Элизабет что-то обрывается в сердце.

- Пропали! 

Вперед выступает Захарий. Глубоко кланяется офицеру и сует ему в руки тридцать золотых. - Очень важное задание, господин, - бормочет он. - Коман­дующий велел.

- Командующий? - недоверчиво усмехается Морильяни, ссыпая монеты себе в кошелек.

Ещё двадцать дукатов переходят из дрожащей от бессильной ярости руки грека в алчущие руки итальянца.

- Раз командующий велел, - Морильяни прячет кошелек и разводит руками, - ничего не имею против.

За спиной офицера слышится злобное сопение. Солдаты патру­ля недовольны: неужто им ничего не перепадет? Офицер угадывает желание подчиненных.

- А ну-ка, - велит он, - посмотрите, кого сегодня послали на разведку.

Солдаты дружно выходят вперед. Элизабет испуганно прижимает­ся к стене. Оба юных грека решительно заслоняют к ней путь, а Захарий торопливо рассовывает золотые монеты по солдатским ру­кам.

- Все в порядке, господин лейтенант! - говорит один из солдат, освобождая дорогу к керкапорте. - Свои!

Товарищи поддерживают говорящего энергичными кивками. Офи­цер поворачивается к стене спиной. Антонио торопливо отпирает двери и выпускает Элизабет и греков из города.

Когда беглецы скрылись, офицер подошел к старику-наемнику.

- Антонио, сколько они заплатили тебе?

- Пять золотых, - испуганно прошептал старик.

- Четыре давай сюда! - потребовал офицер. - Ты и так каж­дую ночь неплохо зарабатываешь.

Забрав деньги, Морильяни разделил их: одну монету передал солдатам, три оставил себе. Одобрительный шепот рядовых патруль­ных подсказал Антонио, что искать у них сочувствия - дело бес­полезное.

- Через сколько они обычно возвращаются, Антонио? - полю­бопытствовал офицер.

- Через час-два! - ответил удрученный страж керкапорты.

- Подождем! - решил Морильяни и посмотрел на свои часы-луковицу.

 

В ЛАГЕРЕ ВОИНОВ ИСЛАМА.

А греки и Элизабет, проклиная некстати вышедший месяц, торопливо движутся вперед, туда, где горят тысячи костров, туда, где отдыхают доблестные воины ислама. Беглецы волнуются, стараются идти бесшумно: их можно понять. Постовые на стенах не являют­ся участниками выгодной сделки у ворот и могут легко послать пулю в спину. Пока беглецам везет. Часовые не видят их, и только ветер - этот вечный странник - обнаруживает изменников и начи­нает налетать на них с яростью мстителя. Все ближе турки.

- Все! - шепчет Захарий. - Дальше мы не пойдем.

- А как же быть с фирманом? - спрашивает Элизабет.

- Мы подождем здесь, - отвечает Захарий. В его голосе слы­шится разочарование. Сделка не оплатила себя. Внезапное появле­ние патруля обошлось слишком дорого. Чувствует это и Элизабет.

- Сколько вы дали офицеру? - спрашивает она грека.

- Шестьдесят пять! - отвечает тот мрачно.

- Держите! - Элизабет протягивает греку золото.

- О, госпожа! - восторженно стонет тот. - Я буду молиться за вас Господу!

- Молитесь лучше Аллаху. Он надежнее, - улыбается в ответ Элизабет и смело направляется к позициям турок.

- Стой, кто идет? - доносится до неё оклик на арабском.

- Свои! - на языке халифов95 и благословенного пророка96 от­вечает англичанка. Она спокойна. От Захария она знает, что перед ней отряды египетских и багдадских войск. Арабы не турки, она знает, как с ними говорить.

Красавица смело спрыгивает в траншею, где её ждут двое ча­совых в форме сейменов97 египетского пашалыка 98.

Они настороженно ощупывают глазами руки незнакомки, проверяя, какая может исходить от перебежчицы угроза.

- Проводите меня к офицеру! - требует Элизабет.

- Проводим, - тоном, не предвещающим ничего хорошего, гово­рит один из коптов99, а другой громко и протяжно кричит в темно­ту.

Спустя несколько томительных для обеих сторон минут появ­ляется толстый офицер. Он турок. Он с подозрением и брезгливо­стью смотрит на Элизабет.

- Ах, ты ещё сомневаешься! - уверенным движением руки ан­гличанка снимает шляпу, рассыпая по плечам свои роскошные длинные волосы, и на плохом, перемешанном с берберийским сленгом, языке османов спрашивает. - Синан-паша в лагере?

Офицер настолько потрясен красотой Элизабет, что не нахо­дится, что ответить.

- Я задала вопрос! - хмурится красавица.

- О да. Светлейший Синан-паша, наместник солнце подобного султана, да будет ему жизнь, здравие и благополучие, и повелитель Египетского пашалыка, да благословит его Аллах, у себя, - нако­нец спохватывается офицер и низко-низко, прикладывая руки к сердцу, кланяется англичанке.

- Проводи меня к нему! - властно требует Элизабет.

- Слушаюсь и повинуюсь, госпожа! - почтительно отвечает офицер. Он достаточно много повидал на свете, чтобы знать: такие гурии100 не цветут в садах нищих и бедных, обиженных Аллахом лю­дей, а блистают редкой драгоценностью в сокровищни­цах могучих мира сего.

- Смотреть! - пренебрежительно бросает коптам турок и то­ропливо ведет Элизабет вглубь лагеря, легко ориентируясь в хит­росплетениях лабиринта палаточного городка, в котором от­дыхают после трудного и жаркого дня воины великого султана.

До англичанки доносятся громкий храп и зловоние, исходящее от давно немытых тел.

- Неважные дела у турок, - думает Элизабет, - раз они не моют своих воинов.

А офицер уводит англичанку все дальше и дальше от передо­вых траншеи. Редкие патрули без задержки пропускают их, стоит ее сопровождающему, назвав пароль, добавить, что этот перебежчик знакомый самого Синан-паши. Чтобы не привлекать к себе излишне­го внимания, Элизабет сразу после выхода из траншеи спрятала свои волосы под шляпу.

Огромный шатер, какой там шатер - целый матерчатый дворец, постепенно вырастает перед англичанкой. Это огромное, серое от времени и мрачное ночью строение, на которое пошли тысячи мет­ров полотна и сотни шкур вызывает у Элизабет восхи­щение.

- Вот это размах!

Она ещё не знает, что здесь расположился наместник египетский со слугами, рабами и наложницами. Любят турки воевать с удобствами и роскошью. А что ещё делать тем, для кого война является едва ли не основным время провождением?..

У ворот палаточного дворца, вокруг стен которого гуляют стрелки охраны, офицера останавливает капуджи-ага101.

- Куда?

- Господин, - низко кланяется ему офицер, что привел Элизабет, - прекрасная гяурка требует свидания со светлей­шим бейлербеем102. Она пришла оттуда, - офицер машет в сторону Кандии.

Капуджи-ага с любопытством смотрит на Элизабет и с сом­нением качает головой. Презрительная улыбка скользит по губам красавицы, и она решительным движением срывает шляпу.

- Вах! - удивленно восклицает капуджи-ага и торопливо скрывается во дворце. Офицер почтительно ждет у входа, а Элизабет медленно прогуливается рядом, сопровождаемая восхищенными взгля­дами часовых. Проходит минута, вторая... Наконец, колышется матерчатая дверь и наружу выходит толстый и напыщенный негр в золототканом халате. Его жирное чрево важно колышется при каждом шаге. Короткие руки, унизанные перстнями баснословной це­ны, скрещены на некогда могучей, а ныне впалой, в сравнении, с жи­вотом, груди. Стража отдает салют, а офицер склоняется едва ли не до земли. За спиной негра виднеется капуджи-ага в почтитель­ной позе.

- Что привело тебя к нам? - чванливо спрашивает негр ан­гличанку, слегка причмокивая своими толстыми, жирными губами.

Элизабет с презрением смотрит на евнуха. Из рассказа Зуреймы ей известно, что паша Египта Синан молодой красивый турок.

- Ступай вон! - пренебрежительно говорит негру красавица. - Я буду говорить с Синан-пашой, а не его рабами!

Столь дерзкие слова брошены в лицо всесильному евнуху! В ужасе замирает офицер, бросает в жар капуджи-агу, а часовые настораживаются, готовые точно волки броситься и растерзать беззащитную жертву по первому знаку господина.

Но черный господин молчит. Он лишь колышет своим жирным чревом, растерянно чихает, шумно сморкается в вышитый серебром носовой платок, а затем скрывается в глубине шатра к величайшему изумлению подчиненных. Элизабет презрительно улыбается. Все мусульмане одинаковы: наглые перед слабыми и трусливые перед сильными. Испуганно смотрят на девушку постовые, а до­ставивший англичанку офицер начинает картинно хвататься за грудь и вздыхать, вспоминая, сколь непочтительно встретил гроз­ную и прекрасную. Снова тянутся минуты неизвестности. Наконец появляется капуджи-ага и с почтительным поклоном приглашает красавицу идти за ним.

Элизабет уверенно последовала за офицером охраны, да и что может угрожать ей, подруге дочери всесильного капитан-паши.

Длинные, украшенные узорами и коврами стены, безмолвные статуи постовых - все было так схоже с обстановкой дворца па­ши Селима, разве только стены матерчатые, и нет знаменитой ке­рамической мозаики Востока.

Когда Элизабет, наконец, потеряла и счет различным перехо­дам и комнатам, и не имела представления, где находится и где выход, капуджи-агу остановил могучий негр и знаком велел англичанке следовать за ним. Красавица повиновалась. В небольшой, украшенной леопардовыми и тигровыми шкурами комнатке, Элизабет ждал красивый, чернобородый с тонкими правильными чертами ли­ца мужчина лет тридцати. На нем был золототканый с жемчужны­ми пуговицами, расшитый бирюзой и мелкими изумрудами, мундир высшего чиновника Османской империи, а голову отягощал высокий золотой ускуф103. Усыпанный рубинами золотой пояс стягивал его тонкий стан. К поясу была прикреплена украшенная крупными тем­но-зелеными йеменскими изумрудами и алыми индийскими рубина­ми сабля. Тонкие, но сильные пальцы рук унизывали дорогие пер­стни с бриллиантами и сапфирами от нежно-голубого до темно-синего цветов. Обут он был в зеленые сапоги, шитые из лучших сортов сафьяна.

Осман, а то что это был благородный осман древнего рода не вызывало у Элизабет никакого сомнения, стоял, надменно зало­жив руки за пояс, у небольшого походного стола, сделанного из красного дерева, инкрустированного серебром и слоновой ко­стью.

Красавица смело взглянула в темно-карие глаза османа и внимательно посмотрела на негра, что привел её. Легкое движение губ османа и негр торопливо оставил комнату.

Синан-паша - англичанка понимала, что перед ней тот, кто ей нужен - вопросительно смотрел на Элизабет, ничем не выказы­вая своего удивления её нахальством, и восхищения  (если он был восхищен) её красотой.

Лейла-лике (Элизабет вдруг вспомнила свое рабатское имя) решительно распахнула плащ. В ярком сиянии светильни­ков, в большом количестве украшавших комнату, блеснули рукоя­ти пистолетов. Синан-паша вздрогнул, рванулся, было, сделать какое-то движение, но сдержался. Только глубоко в глазах за­стыло напряженное чувство кошачьей настороженности. Точно хищник застыл, готовый сорваться в любую минуту. Элизабет хладнокровно расстегнула сумку, достала из неё и бросила на стол пачку бумаг.

- Планы кандийских укреплений, письма и приказы Франческо Моросини. - спокойно пояснила англичанка.

Синан-паша скосил глаза на бумаги и протянул к Элиза­бет руку. Красавица поняла жест наместника. Молча, без сопро­тивления, вынула и положила на стол свои пистолеты.

Синан-паша хлопнул в ладоши. Вошел раб.

- Бакр, отрубить голову начальнику телохранителей, на­чальнику стражи и всем, кто забыл забрать у неё оружие.

- Слушаю и повинуюсь! - попятился к выходу раб. Синан-паша проводил его  глазами, ещё раз взглянул на прекрасную гостью и склонился над бумагами. Некоторое время просматривал их, равнодушно откладывая одну за дру­гой. Но вот одна из бумаг, привлекла его внимание. Он прочи­тал её один раз, другой, издал изумленное восклицание и взглянул на уставшую стоять англичанку горящими глазами.

- Проси любую награду. Ты заслужила её.

Элизабет печально улыбнулась.

- В нескольких шагах от ваших позиций, там, где меня задержали ваши воины, ждут греки, алчные псы, мои проводники. Я обещала им фирман повелителя правоверных на охрану их иму­щества и семьи.

Синан-паша молча достал какую-то бумагу, написал на ней несколько слов и, передавая слуге, велел:

- Там, откуда пришла гяурка, ждут греки из Кандии. Пере­дай им это.

Раб ушел.

- Эта просьба мелочь... - начал было Синан-паша, но Элизабет бесцеремонно перебила наместника.

- Сочтемся позже, когда возьмете Кандию. Сейчас же я прошу об одном: доставьте меня к моей подруге Зурейме, жене паши Селима Алжирского. Она находится где-то в вашем ла­гере.

Черные стрелки бровей Синан-паши дрогнули, быстрый взгляд пронзил красавицу.

- Это невозможно? - холодно обронил осман.

- Почему?

- По повелению светлейшего султана Зурейма и её дети, как родственники государственного преступника, прошлой но­чью удавлены.

Элизабет ужаснулась. Казалось, земля разверзлась у её ног. С тех пор, как погиб Ахмет-ад-доула судьба не наносила ей более жестокого удара. Но англичанка справилась, совладела с собой. Ни один мускул не дрогнул на её липе, ни одно движе­ние не выдало её истинных чувств. Элизабет внешне оставалась такой же спокойной и бесстрастной, как и в мину­ты, когда передавала бумаги Франческо Моросини. И только лег­кая бледность, разлившаяся по её лицу, подсказала Синан-паше, ка­ким страшным ударом были его слова по расчетам и надеж­дам этой франкской красавицы, предающей своих единоверцев в руки карающего меча ислама.

- Тогда я желаю отдельную комнату и отдых, - ровным, несколько усталым голосом проговорила Элизабет.

Наместник Египта хлопнул в ладоши. Вошел   прежний раб.

- Бакр, проводи нашу гостью в комнату, которую занимала Зурейма. Я отдаю её в распоряжение госпожи. Никто не смеет тревожить её покой. Для услуг приставишь Фатиму, рабыню казненной преступницы. И, - Синан-паша взглянул на красавицу, что с бесстрастным выра­жением лица слушала его распоряжения, - дай приказ воинам: они отвечают головой за нашу гостью!

- Думаете, что я подослана Моросини. - презрительно улыбнулась Элизабет. - Напрасно.

Синан-паша слегка прикрыл глаза и пронзил англичанку гневным взглядом. Дерзкая усмешка Элизабет была ответом осма­ну.

- Он вздумал её пугать! Самую страшную новость ей уже сообщили: 3урейма мертва. Мертва подруга, с чьей помощью она рассчитывала вернуться в Англию. Она снова одна, опять без буду­щего.

- Я могу идти? - холодно спросила Элизабет у османа.

- Можете, - разрешил Синан-паша и проводил уходящую красавицу долгим изучающим взглядом.

- Все в руках Аллаха! Но как она прекрасна, какая стой­кость и сила духа! - подумал он, когда за Элизабет и её спут­ником упали занавески.

Синан посмотрел на бумаги, доставленные перебежчицей, гордо выпрямился и хлопнул в ладоши. Вошел еще один раб.

- Моего секретаря!

- Он здесь, господин.

- Зови!

Раб поклонился и вышел.

Кланяясь на ходу, прижимая руки к груди, гусиной походкой вечно суетящегося, вбежал маленький жидкобородый человечек, с умными проницательными глазами и высоким лбом.

Синан-паша указал ему на бумаги, принесенные Элизабет.

- Возьми их и следуй за мной.

Секретарь торопливо скатал и сложил планы, письма, прика­зы в большую кожаную сумку бывшую при нем. Тем временем Синан-паша вызвал трех офицеров охраны. А когда те явились, он, не спеша, направился в сопровождении телохранителей и секре­таря к роскошному шатру визиря.

 

Оставшись одна, Элизабет, как была, в одежде, бросилась на застланную леопардовой шкурой тахту и уронила голову на руки.

- Господи, что же она натворила! Сама, собственной рукой затянула на своей шее петлю мусульманского рабства. Господи! Неужели ей вечно суждено скитаться по гаремным тюрьмам вла­дык Востока? А какие были надежды! Какие чаяния! Как воспрянула духом, когда флот де Бофора освободил ее. Какие мечты строила. Ей казалось, что все ужасы позади. Что впереди счастливая, свободная жизнь. О, как горько поступила  с ней судьба. Блесну­ла, поманила призраком свободы и счастья, и вновь низвергла в пучину бед. Кому пожалуешься, кто поймет? Она опять одна в жес­током враждебном мире ислама. Опять борьба, опять все сначала. О, господи, если бы кто знал, как она от этого всего устала. А кто виноват?

В душу закралась подленькая мелочная мысль трусости и продажности, мелкого шкурного интереса.

- Чем тебе не понравился граф де Сен-Поль? Ловелас? Подлец? Ну, и что? Зато добралась бы с ним до Парижа. А там нашла бы способ от него отделаться. Или кардинал Монтичелли? Один из богатейших людей Италии. Стоило только сказать "да!" и ты стала бы обладательницей огромных сокровищ. А ведь он так стар, а ты так опытна в науке отравлений! Что стоило? Или Франческо Моросини? Могла же его окрутить? О, нет, только не этот. Моросини мерзавец - он продал бы её в рабство, ещё горшее, чем рабатское. А первые два? Быть куртизанкой, игрой похотливости распутного негодяя или семидесятилетнего старика? И презирать потом се­бя за это всю жизнь? - душа возмутилась, восстала против этого, а тот же прежний подленький голосок нашептывал. - А разве не была ты куртизанкой в Рабате, разве не играл тобой шейх Мухтатиф? А дом "гурий мести", где было столько сладостных встреч с обреченными на смерть? Разве это не было? Но там я мстила! У ме­ня не было другого выхода! А какой выбор ты имеешь сейчас в лагере турецких войск? Думаешь, кто-то станет считаться с твои­ми желаниями? Кто здесь обратит внимание на  твои слезы? Та, к кому ты шла, на кого надеялась - мертва. Заступников больше нет. Для остальных же ты лишь красивая игрушка, которую можно дарить, продавать, а надоест - сломать и выбросить. Умно рассуждаешь. А где ты была с такими умными мыслями в Кандии, когда спасалась от де Сен-Поля, когда отвергала сокровища Монтичелли, когда шла в османский лагерь с планами городских укреплений? Чего же ты тогда молчала? А выступаешь только сейчас, здесь, в палатке наместника Египта, где тебя стерегут зорче, чем самого султана? Нет, теперь претензии не принимаются. Раньше надо было думать. Теперь же осталось лишь размышлять о том, как выбраться отсюда. Вырваться от мусульман? Легко сказать. А как? Бежать не дадут, добром не отпустят. Сейчас у неё лишь один путь - в гарем. Ох, как не хочется. А разве есть другой путь? Есть! Можно умереть!

Синие глаза красавицы остановились на медном перстне с простым стеклом и изречением из корана. Там внутри находится смертельный яд, страшный яд Фатимы-испанки. Стоит только открыть крышечку и лизнуть.

- Нет, умирать ещё рано. Отравиться она всегда успеет, а вот вырваться, перехитрить, обмануть всех, переиграть козни судьбы она должна. Во всяком случае, она попробует. Получится - хорошо, не по­лучится - перстень при ней. Итак, с чего, или верней, с кого начать? Синан-паша. Мужчина, мужественная красота которого произвела на неё большое впечатление и это несмотря на всю её неприязнь к мужчинам -мусульманам. Сможет ли он стать надежным покровителем? Не передаст ли её в чужие руки? Ведь он молод. Ну и что? Это ни о чем не говорит. Опыта и ума он может иметь поболее стариков. Да и какой ему резон кому-то её продавать? Ведь он наместник богатейшей страны, а значит, в деньгах не нуждается, и, наверняка, кра­соту ценит выше богатства. Думаешь, не продаст? А какая ему от этого польза? Милость султана? Изменчива, как ветер. Деньги? Не нужны. Продвижение по службе? Выше наместника Египта только визирь. Должность опасная и ненадежная. Завоевать чью-либо друж­бу? Чепуха! Дружба по расчету - это мираж! Так что же? Остается только одно - не продавать. Оставить у себя. А если вмешаются его жены и он повинуется их воле? Вертела ведь Зурейма своим мужем, как хотела. А ведь Селим тоже был наместником, правителем жестоким и грозным. О, нет! Нет, нет и нет. Тряпка он был. Синан же человек с железной волей - это видно по нему - и женщине им командовать - мечты о рае, не более. Таким не повертишь, такому не укажешь. Такого можно только любить, уважать или ненавидеть, и при этом беспрекословно подчиняться. Отдаться под его покровительство? А как оно будет выглядеть? Вдруг он захочет женить­ся на ней, что тогда? Если она будет его единственной, то...

Элизабет прикрыла рукой глаза. Она испугалась. Испугалась за себя.

- Как ей нравится мусульманин. Как билось её сердце в его присутствии. Синан - это мужчина. И какой мужчина. Таким как он может гордиться любая женщина. И если он захочет взять её в жены, то она... А как же Ренальд? - вдруг пронзила мысль. - Её любимый. Жив ли он, свободен ли? Столько лет они не видели друг друга, и она ничего не знает о его судьбе. Может, он давно женат, а её забыл? Не искал же он её, не спас из рабства. Спасти!? Откуда? Из столицы марокканских пиратов и берберийского Алжира, где каждому христианину грозит смерть или рабство? И все-таки! Где он, что с ннм? Неужели её мечты о встрече с Ренальдом, так и останутся не выполненными? Неужели превратятся в грустные воспоминания о далекой юности? Ах, как ей быть? Что ей делать? От кого узнать о судьбе Ренальда? Как добраться до Франции? Боже, что делать?

- Госпожа, о, моя госпожа! - в комнату вбежала черноко­жая женщина, упала на пол и горько-горько разрыдалась.

- Фатима? - Элизабет вскочила на ноги. - Милая Фатима, ты жива! Какое счастье. Ведь я уже и тебя оплакивала вместе с несчастной Зуреймой.

- О, госпожа, зачем вы здесь? Бегите, молю вас! Они и вас убьют, как убили бедную Зурейму и несчастных мальчиков. Бегите, госпожа, не оставайтесь у этих зверей. Я помогу вам пробраться обратно в крепость.

- В Кандию? - мысленно усмехнулась Элизабет. - К ещё более страшному зверью, чем даже мусульмане? Ну, уж нет! Мусуль­манских владык хоть знаешь - они все как на ладони, раскрытая книга для неё, никаких загадок. Правда, что они алчные и жесто­кие звери, готовые ради личного благополучия пойти на любое преступление. Но они хоть не скрывают этого, во всяком случае, пе­ред женщинами. Не обманывают их. А вот те, другие, что остались в Кандии, хуже в десятки раз. Коварные лицемеры, которые гово­рят одно, а делают противоположное. Люди, которые красивыми ре­чами и элегантными манерами прикрывают свою похоть, алчность, низменность. Ничем, на деле, не отличаясь от исламских зверей. Разве что более подлы и более умело скрывают свои пороки, а значит и более опасны. Никогда, ни один мужчина из правоверных не передаст свою наложницу другому. Для него это позор на всю жизнь даже, если её отобьют у него на войне. Про другие случаи и говорить не приходится... Да, мусульмане презирают женщин, считают их низшими существами, но они дорожат ими, как собст­венностью, как имуществом. А эти раздушенные, красиво говорящие франты, якобы преклоняющиеся перед дамами и боготворящие жен­скую красоту, способны проиграть любимую в карты, подарить прия­телю на ночь, а то и обесчестить её целой компанией. И они ещё смеют называть себя людьми. Дрянь, мерзость, гниль, прикрыв­шаяся галантностью. Нет, к ним возвращаться нельзя. Особенно теперь, после передачи туркам документов. Такое могут устроить, что и подумать страшно. Ведь по их морали она сделала величав­шее преступление: перешла  из лагеря сынов истинного бо­га Христа в лагерь сторонников лжебога Аллаха. Только за это они, самое малое, сожгут её на костре. Что уж говорить о каких-то там планах и приказах. Нет, как бы плохо ей тут не было, в Кандию она не вернется. Была б возможность добраться до Анг­лии, где есть плохие, но законы, есть твердая власть, есть судьи, наконец, она бы приняла предложение Фатимы. А идти в Кандию, где правит закон разнузданной солдатни - никогда. Она не безумица. Она лучше останется здесь, в лагере османов!..

 

Спустя день, после бегства Элизабет из Кандии, турки, используя полученные планы, внезапной атакой захватили форт святого Себаниора, который господствовал над городом, и принялись методически разрушать из орудий то, что не разрушили прежде. Оборона города стала бессмысленной. Несмотря на это защитники ещё некоторое время держались. Они предприняли несколько отчаянных атак, пытаясь вернуть форт, но не смогли. Не помогли и новые отряды, что прибыли из Европы. И в сентябре того же года, отчаявшись спасти положение, генерал-провведитор Франческо Моросини сдал город, и венецианцы с горечью покинули свою последнюю цитадель на Крите, над которым отныне вместо красного креста святого Марка104 стал господствовать серебряный полумесяц105.

На следующий день после падения Кандии в комнату Элиза­бет вошел чернокожий раб-евнух и низко склонился перед краса­вицей.

- Повелитель требует вас к себе.

Одетая в роскошное восточное платье, выданное ей глав­ным евнухом, англичанка поднялась с пуховых подушек, на кото­рых возлежала, читая христианскую книгу. Таких книг оказалось множество в походных сундуках повелителя Египта. Они попали туда, как военные трофеи во время набегов турецких отрядов на окрестности Дубровника и равнины Венгрии. Закрыв лицо чадрой, Элизабет отправилась следом за рабом.

Синан-паша принял красавицу в той же комнате, сидя на подушках. Только теперь на нем был не мундир, а шелковый, неслы­ханной роскоши халат. Бриллиантовые пуговицы чарующей строч­кой переливались в лучах солнца, что освещало комнату через ра­зобранный потолок. Сапфировые звезды с аметистовыми лучами кругами разбегались по голубой ткани и окружали огромную луну, вышитую на груди крупным скатным жемчугом и обрамленную ко­роной из кроваво-красных топазов. Полы халата и обшлага рука­вов были густо усыпаны бирюзой и мелкими алмазами. Белоснежный тюрбан с пером, прикрепленным темно-синим сапфиром невиданной англичанкой величины украшал голову высокород­ного османа; золотой пояс, усыпанный рубинами и вишневыми сап­фирами, стягивал стан; мягкие туфли с загнутыми кверху носками, на концах которых тоже красовались сапфиры, только фиолетового цвета, удобно облегали ноги сидящего. Пальцы рук мужчины, как принято у осман, были унизаны дорогими перстнями.

- Что заставило тебя закрыть лицо? - спросил Синан-паша красавицу, когда они остались одни, а Элизабет села на предло­женные ей подушки.

- Я мусульманка, - спокойно пояснила англичанка, - пока. Пока меня не перекрестили в веру моих отцов.

- Кто ты? Как тебя зовут?

- Я из Англии. Мое имя Элизабет Горн, в мусульманстве Лейла-Лике. Я была наложницей шейха Мухтатифа аз-Зинджи, пирата из Рабата. Бежала от него, чтобы стать служанкою Зуреймы, дочери капитан-паши Мустафы. Когда янычары убили пашу Селима, мы бежали на корабле в Истамбул. По дороге нас захватили франки. Они плыли в Кандию. Здесь мне удалось переправить к вам Зурейму, потом и самой сбежать. В Кандии мне угрожала смерть, - поя­снила Элизабет свой поступок. - Особенно после того, как погиб герцог де Бофор, мой защитник и покровитель.

- Ты заслуживаешь великой награды, - сказал Синан-паша после некоторых раздумий. - Без тебя мы бы ещё долго стояли под Кандией. Хочешь, я отправлю тебя в Англию?

Элизабет подняла на османа свои прекрасные, как само море, темно-синие глаза и пристально посмотрела прямо в глаза Синана. Турок не дрогнул, выдержал её взгляд. А красавица вдруг поняла: её проверяют, хотят выведать чего она хочет, на что надеется, и стоит сделать неверный шаг, и... рабство обеспечено.

- Нет! - отрицательно качнула головой Элизабет. - После того, что я сделала, меня там ждет смерть.

- Ты хочешь остаться у нас? - паша покусал губы. - Тогда тебе нужен высокий покровитель, иначе тебя замнут и истерзают.

- Я думала, что нашла его.

- Я могу покровительствовать только своим женам, - по­качал головой паша. - Всех прочих женщин ждет смерть или не­воля. Мои жены злы и мстительны. Они не потерпят свободных со­перниц. Правда, я могу отправить тебя к светлейшему с