Общий список

                              Карпенко И.К

                       На морях Вест-Индии.

                (Цикл «Похождения графа Сантины и его друзей»;

                        Серия «Дворяне Франции» - книга 3)

 

Натворив дел в Лангедоке, Сантина и Ренальд отправлются в Кайон на Тортуге – центр французских пиратов в Карибском море.

 

 

                                        ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

 

                                                КАЙОН.

 

                                                ШУТКА.

 

Среди сапфировых вод теплого Карибского моря, грозного своими частыми штормами, у северных берегов жемчужины Боль­ших Антил - острова Эспаньолы, который никак не поделят две могучие монархии Европы - Франция и Испания - лежит похожий на гигантскую черепаху остров Тортуга. Последнее, впрочем,  и есть испанское название водной рептилии.

Остров невелик, всего шестнадцать миль в окружности, и весь состоит из скал. И хотя земли на нем почти нет, Тортуга, как и все Вест-Индские острова, утопает в растительнос­ти. Чего здесь только нет! Бразильское дерево, чья красная древесина столь ценится столярами и аристократами Европы. Красный, белый и желтый сандал, прозванный местными жителями за свои горючие свойства свечным деревом, и представляющий превосходный товар для вывоза в Старый Свет. Французское дерево1, настой  и лекарства из сока которого активно применя­лись весьма невежественными лекарями и их  полуобразованными европейскими коллегами для лечения  галантной болезни2, широко распространенной в ту эпоху легкомысленных флиртов и любовных похождений. Китайский корень, прозванный так приезжими европейцами за внешнее сходство со знаменитым женьшенем. Его охотно поедают дикие свиньи. Свиньи местной породы очень крупные и чаще всего имеют  щетину чер­ного цвета. У них вкусное мясо. Правда, охота на них весьма опасна из-за утесов, поросших мелким кустарником: по неосто­рожности можно легко с них свалиться и поломать себе кости, а то и шею. Поэтому первые поселенцы применяли против свиней собак, но с тех пор, как остров перешел под власть лилиев, охота с четвероногими помощниками строго запрещена. Свиней надо беречь. Если  враги блокируют остров, понадобится провизия. А  как охотиться без собак? Кто же сам себе враг: кому жить неохо­та на сей грешной земле? Правда, попы обещают рай на небе, да только как красиво они его ни расписывают, сами что-то туда не торопятся; более того,  хлопочут об устройстве себе рай­ской жизни на земле. Глядя на их поведение, начинаешь  сом­неваться: а есть ли тот рай вообще? Или это очередная  поба­сенка для простофиль с целью  облегчить в свою пользу их ко­шелек? А жители Тортуги предпочитают обратное. У них  взять кошелек? Скорее свой потеряешь - вместе с жизнью. Впрочем, мы несколько забегаем вперед. Растут на острове строевой и корабельный лес, лекарственное алоэ, кустарники с красящими  ве­ществами и даже винные деревья и пальмы, из мякоти которых можно изготовить посредственное вино, чем охотно занимаются местные жители, когда не удался  очередной набег на испанцев или задер­жался транспорт из Европы. Пить на острове любят и умеют. Да­же чертики в глазах скачут, и рука сама выдергивает пистолет, чтобы пристрелить нечистого, который вдруг явился потребовать и свою долю удовольствия. Что? Опасно, говорите? Можно  при этом прострелить лоб ближнему  своему? Ну и что!  Вынесут. На то они и трактирщики, чтобы убирать мешающие посетителям трупа.

Человеческая жизнь на острове ценится не дороже глотка спиртного. Что, разлил? Не жалко. Еще нальем.  Что, убил? А, мелочи. Без желающих осесть здесь, Тортуга не останется. А какой богатый выбор плодов на Тортуге: маниок, батат, иньям, арбузы, испанские дыни, маис, папайи, ананасы и много-много  других вкусных вещей, которыми столь обильны Антильские острова. Если вам не нравится растительная  пища,под рукой богатейшая мясная гастрономия: рябчики, попугаи, крабоеды, гуси, грангезиры3, голуби и ... не стоит себя утруж­дать дальнейшим перечислением представителей царства пер­натых. Была бы ваша охота: силки, пищали, а то и лук со стре­лами, - и у вас вдоволь птичьего мяса. Главное, далеко хо­дить не надо - всё под рукой, и в таком изобилии...

Вы не поклонник  блюд из  летающих? Ради бога! На берегах острова всегда много морских и речных крабов. Они ог­ромны и вполне съедобны, легко ловятся, а мясо их имеет приятный вкус. Есть, правда, небольшая мелочь:  если съесть много крабьего мяса, начинаются сильные головокружения, можно да­же на короткое время ослепнуть. Так не будьте лодырем, проя­вите энергию, смекалку и  будете есть вполне безопасные блюда из рыб, птиц или других обитателей острова.

Да, что, в самом деле о еде да о еде.  А  когда же о деле?

Итак. Пустынный - индейцам он чем-то не угодил - остров был открыт испанцами в 1492 году во время славной первой экспедиции в Новый Свет знаменитого Христофора Колумба, той са­мой экспедиции, что  обессмертила имя итальянца и принесла столько горя и  страданий несчастным аборигенам Америки.

Еще  сто лет после этого остров оставался необитаемым. Алчным испанским конкистадорам нечего было здесь грабить. Их манили неисчислимые сокровища Мексики и Перу, где  они, грубые и  невежественные варвары, именем Христа уничтожили уникальнейшие цивилизации, перебив и жестоко замучив миллио­ны индейцев.

В конце шестнадцатого века в водах Тортуги появились подданные найхристианнейшего короля4. Остров им понравился, и, выгнав то ли десять, то ли двенадцать испанцев, скрывавшихся на Тортуге от правосудия и налогов, французы заселили южную часть острова. Здесь есть хорошо защищенные гавани. Северная же часть осталась необитаемой. Она очень неприветлива - нег­де пристать кораблю.

Поселенцы - отнюдь не лучшая часть человечества - начали с рейдов на соседнюю испанскую Эспаньолу: охотились, соби­рали древесный сок, а кто был ленивее или, может, храбрее, за­нялись грабежом селений и кораблей его Католического величе­ства5.

Возмущенные испанцы организовали на Тортугу военную экспедицию, которая принесла им лишь горечь и разочарование. А возгордившиеся в результате победы обитатели острова окончательно обнаглели. В короткое время Тортуга  превратилась в крупнейший центр морских разбойников Вест-Индии.

В один из душных июньских дней тысяча шестьсот шестьде­сят пятого года на пристани селения Кайон - столицы Тортуги - собралась разноликая толпа.

Она представляла все слои весьма пестрого населения ост­рова.                                      

Еще в прошлом году по высочайшему поведению его величества, властителя Франции и всех ее колоний, короля Людовика Четырнадцатого, Тортуга перешла из частного владения Жереми Дюшана, сеньора дю Россе, к Вест-Индской компании, созданной, да6ы способствовать развитию и упорядочению торговли с  за­морскими колониями, увеличению богатств государства. На Тортуге об  этом знали давно, но особого значения новости не придавали. Мало ли что изобретут в далеком Париже. Но сей­час...

Накануне  в гавань Кайона пришел торговый корабль с вином. Его моряки сообщили, что встретили в Пор-Марго на Эспаньоле галион «Бретань», на борту которого находится новый  гу­бернатор острова Тортуга, представитель Вест-Индской компании в Америке господин  Бертран д’Ожерон, и что «Бретань» вот-вот будет здесь. Но вчера губернатор не прибыл, значит, он будет  сегодня...

Каждого из присутствующих привели на пристань свои причины и расчеты. Крупных плантаторов интересовало, увеличится ли поток рабов из Франции на остров. Конечно, если  здраво рассудить, не стоило из-за этого париться на солнце. Но спо­рить с женщинами? О, нет. Жены плантаторов, разодетые в лион­ские шелка и  итальянскую парчу, раскормленные самки, дружно потребовали от мужей принять участие во встрече в порту. Как стало известно дамам, господин д’Ожерон прибывал с  супругой, что обещало приемы, рауты, светские развлечения для скучающих хозяек земель и рабов. Вносило свежую струю в однообраз­ную жизнь и то, что госпожа д’Ожерон несла с собой дух парижского  светского общества,  которое в то время копировали все дворы Европы,  кроме далекой России и великолепной,   но варварской (с точки зрения европейца) Турции. Потому - обяза­тельно на пристань, встретить её превосходительство и напроситься на прием, где будет столько интересного. Какая  дама откажется? А идти без мужей на пристань, где всегда болтается множество наглой рвани, - такое на острове не принято.

И, брезгливо поглядывая на прочих, «избранные» состави­ли  тесный кружок, куда были допущены лишь чиновники админи­страции. Последних должность обязывала быть на пристани.

Несколько в стороне прогуливались более скромно одетые, но более практичные купцы и дельцы промышленного мира с семьями. Эти торопились попасть на глаза новому начальству, выра­зить свое почтение из расчета. Не дай бог, новый губернатор оскорбится на невнимательность со стороны торговых кругов  и прогонит с острова. Как-никак, конкуренты. А может, повезет, примут в члены компании? Начальства ждали с волнением, но  не забывали о выгоде: успевали между сплетнями решать деловые вопросы, заключать соглашения, договариваться о совместных операциях.

Щегольски одетых (для Нового Света) аристократов, презиравших все и вся, и бравых офицеров флота привлекли на пристань фигуры  любопытных прелестниц и желание не уйти одному с пристани. На прибывающего же губернатора им было наплевать: что для них, знатных, какой-то чиновник из Парижа.

Буканьеров-охотников с Эспаньолы, по делам заглянувших в Кайон, заросших, с неизменным ножом за кожаным поясом и пороховым рогом через плечо, интересовало, не везет ли «Бретань» вместе с губернатором столь необходимые им порох и свинец.

С подружками по причине праздности и безделья собрались лихие, развязные моряки, гордо именовавшие себя «свободными мореплавателями», а на деле обычные морские грабители - пираты, чьи наряды представляли собой причудливую смесь богатства и нищеты: золотая серьга и рваные ботфорты6, парчовый камзол7 поверх истлевшей нижней рубахи, золотые перстни на пальцах и индейское серапе8 на голом теле, и так далее.

Кроме них здесь были  изысканно одетые пиратские адмиралы, ничем не уступающие в роскоши нарядов знатнейшим   из аристократов; бродяги и содержатели притонов; моряки торговых и военных  кораблей; просто обыватели средней руки   со своими домочадцами, а также множество нищих обоего пола. Большое количество рабов-разносчиков и торговцев с едой и прохладительными напитками предлагали подкрепиться или ос­вежиться. Шныряли нищие-попрошайки и проститутки в надежде подцепить кошелек разини или франта, лакомого до услады Венеры.

Вездесущие мальчишки пестрыми гроздьями усеяли самые вы­сокие для обозрения места.

Толпа гудела растревоженным роем, маясь от нетерпения и жары. Скорей бы уж. Жарко. Уйти и спрятаться? О, нет. Пропустить столь славное зрелище, как встреча правителя, - о, только не это! Любопытство. Любопытство. Любопытство. Именно оно двигает человека к вершинам (интересно только, чего?). А  без него и  алчности - жажды наживы - цивилизованный мир давно бы замер в своем развитии или скатился обратно в первобытную ди­кость, когда и денег-то не было, и копить было нечего, - все были счастливы и равны. А следовательно, не было бы работы и процветания у славных кайонцев: разве можно заниматься грабе­жом и перепродажей краденого, когда нет бедных и богатых. Ра­зумеется, нет. А значит, долой равенство и да здравствуют торговля и богатые проходимцы, ибо на них держится процветание и счастье пиратов!

В стороне от шумной, многоголосой, пестрой толпы на сером каменистом утесе золотистого побережья Ля бас терра (низ­менная земля) виднелась одинокая фигура пожилого мужчины. Силь­ный ветер, изредка налетавший с моря, загибал поля его широкополой фетровой шляпы, играл роскошным белым пером на ней, раз­дувал сиреневый камзол.

Положив пальцы, унизанные драгоценными перстнями, на эфес усыпанной изумрудами и сапфирами шпаги, обладатель едва ли не самого роскошного на острове костюма с горечью смотрел на тол­пу и гавань Кайонской бухты. Нельзя сказать, что приезд нового губернатора был для господина де ля Пляса, пока ещё губернатора Тортуги, неожиданностью. Уже давно, со дня известия о решении правительства передать остров вновь образованной Вест-Индской компании, де ля Пляс ждал своего падения, ждал своего преемника, но в глубине души у него теплилась надежда, что, несмотря на столичные перестановки, его оставят на месте. Оценят его многолетнюю добросовестную службу и оставят. И вот крах надежд. Правильно говорят: чем дальше от двора, тем мень­ше чести. Теперь остается собрать вещи и вернуться во Францию, где он тоже никому не нужен и где вряд ли кто помнит о его суще­ствовании. Ведь прошло столько лет. Хорошо хоть, что поднакопил денег за время службы. Будет на что родовой замок поправить, хозяйство поднять. - Эх, судьба! - губернатор вздохнул и бросил неприязненный взгляд в сторону расшумевшейся толпы. - Довольны! Рады моему падению! Скоты, мошенники, убийцы! Думаете, при но­вом губернаторе будет лучше? Дурачье! Как ни плохо при губерна­торе военном, но самое худшее - быть под властью губернатора-торговца. Ибо он жулик, мошенник и грабитель, стремящийся лишь к одной цели: урвать побольше, получить прибыль, а с кого - не­важно. Правильно, поначалу, пока он освоится, и если торговля у компании пойдет, он будет хорошим, будет давать поблажки. Но едва дела компании пошатнутся, он станет грабить своих же по­данных, сдирать с них по три шкуры. О, тогда вы вспомните ме­ня, тогда  пожалеете о моей отставке. Пожалеете - ведь испан­цы не позволят торговать в своих владениях нам, враждебной им нации. Это только в Париже можно рассчитывать на прибыли в ис­панской Вест-Индии мирным путем. Ах, да что мне от этого, лег­че, что ли? - де ля Пляс тяжело вздохнул и поднял голову: в одном из двух проходов в гавань показался большой корабль.

На другом конце селения, на берегу той же бухты, букваль­но у самой воды, так что брызги разбивавшихся о берег волн едва не доставали сапог, стояли трое и вели неторопли­вую беседу.

- Что ж, это хорошо придумано: объединить все силы Франции в Индиях под единым командованием, но лично я предпочел бы преж­нее положение, - говорил собеседникам, таким же флибустьерам, как и он, высокий мужчина средних лет с аристократическими чер­тами лица. Высокий лоб, пронзительный взгляд темных глаз, вечно нахмуренная изломанная правая бровь, тонкие губы, иск­ривленные в брезгливой усмешке, свидетельствовали о большой силе воли, уме и жестокости их обладателя. Дорогой шелковый камзол с бантом и жемчужными пуговицами, темные ухо­женные волосы, тонкие усики над верхней губой и бородка вре­мен предыдущего царствования а ля Людовик Тринадцатый говори­ли о хорошем вкусе, состоятельности и некоторой изысканности флибустьера. Это был один из самых знаменитых людей Тортуги, пират, не знавший жалости и страха, француз по национальности, бывший раб, а ныне адмирал - Франсуа Олонэ.

- И прежнего губернатора! - понимающе ухмыльнулся на заявле­ние адмирала столь же изысканно одетый бродяга с измятым ли­цом любителя крепких напитков и алчными глазами скупца, извест­ный среди флибустьеров как капитан Моисей Воклейн, или Моисей ван Вайн. Последнее больше походило на настоящее имя этого вы­ходца из Голландии.

- А что? - горячо воскликнул третий собеседник, темнолицый и темноголовый Антуан дю Пюис, первый помощник Франсуа Олонэ, дворянин и зверь, каких мало. - Де ля Пляс был отличным прави­телем. Энергичен, находчив, храбр на поле брани.

- Для Вас, может быть он и хорош, а я солдафонством и предпри­имчивостью де ля Пляса вот как сыт! - Воклейн провел грязной лапой, усыпанной драгоценностями, по небритому горлу. - Если бы не прямолинейность этого кретина, у меня был бы уже собствен­ный флот, а так,.. - Воклейн в ярости махнул рукой, вспоминая свою ссору с де ля Плясом, из-за которой ему почти год пришлось скрываться среди индейцев Доминики.

- Сам виноват, зачем полез в драку с его племянником? Он лишь заступился за родственника.

- Как бы не так! Ему хотелось моих денег,.. Хотя, будь я столь обязан де ля Плясу, я бы тоже его защищал, - проворчал Воклейн, намекая на прошлое Олонэ.

- Хватит об этом! - жестко оборвал голландца Франсуа Олонэ и с негодованием посмотрел на капитана, осмелившего напомнить адмиралу о нелегкой молодости.

Франсуа Олонэ, в рождении Жан Давид Нау, родился в местечке Сабль д’Олонн, что в Пуату. На Антильские острова он попал еще в молодости, рабом. Нанялся солдатом к торговцу, но тот, прибыв в  Новый Свет, решил поменять профессию и продал молодого Фран­суа в рабство местным плантаторам. Отслужив свой срок9, Олонэ отправился сначала к охотникам Эспаньолы и прожил среди них довольно долго, а затем примкнул к пиратам и участвовал в набегах на испанцев, во время которых награбил большое состояние и просла­вился необычайной жестокостью. Немалую помощь в приобретении славы и состояния Франсуа оказал господин де ля Пляс.

Вначале, дважды или трижды, Олонэ ходил с пиратами, но своего корабля у него не было. Однако вел он се6я так смело, что господин де ля Пляс дал ему корабль; пусть, дескать, попы­тает счастья. В то время шла война Франции с Испанией.  На своем корабле Олонэ собрал богатую жатву и был так жесток, что испанцы, встречая его в море, дрались до изнеможения, зная, что пощады им не будет. Фортуна покровительствовала Олонэ, и к тысяча шестьдесят пятому году адмирал был в расцвете сил, славы и бо­гатства. Влияние его на дела острова усилилось настолько, что он стал вторым человеком на Тортуге после Мишеля ле Баско, или Мигеля Бискайского, самого богатого человека острова, в прошлом соратника грозного пирата Лёвассёра.

Совместное могущество Олонэ и Мигеля было так велико, что даже губернатор считался с их мнением, понимая, что в лице двух флибустьерских адмиралов он имеет признанных главарей буйных и опасных "свободных мореплавателей". И вот де ля Пляс, уважавший обоих адмиралов, отстранен. Конечно, это не нравилось ни Олонэ, ни Мигелю. Что принесет смена правителя - неизвестно.

- Хотя, - Олонэ мысленно усмехнулся, - что может сделать губернатор против «свободных мореплавателей»? На Тортуге настоящие властители - флибустьеры, а не присылаемые из Парижа наместники.

- Разобщенность сил представляла для нас большую опасность! - донеслась до Олонэ реплика дю Пюиса.

- От кого? От испанцев, что ли? — скривился Воклейн.

- И от испанцев тоже! Не забывай, при Фонтенэ они захватили остров?

- Рома меньше лакать надо было! - бросил Воклейн, намекая на те далекие во времени события, когда испанский отряд захватил Кайон и едва не овладел островом.

Олонэ рассмеялся к некоторому недоумению собеседников. Ад­мирала рассмешило то обстоятельство, что гуляка и пропойца Воклейн осуждает моряков Фонтенэ за пьянство.

- Эх, не в испанцах дело! - вздохнул Антуан дю Пюис. - Главные враги Франции в Вест-Индии - это вы, голландцы, и англи­чане. Сейчас, правда, король в дружбе и союзе с вами. Но помя­ните моё слово: пройдет пара десятилетий, и французский флот схватится с вами не на жизнь, а на смерть.

- А нам-то что от этого? - пожал плечами Моисей Воклейн.

- Пусть дерутся! - благодушно махнул рукой адмирал. - Они нам не помеха. Лишь бы не вздумали с испанцами мириться. Вот где для нас главная опасность. Помните указ де ля Пляса...

Выстрел часового на утесе привлек к себе внимание собе­седников. И не только их. Толпа зашевелилась, зашумела. Знатные выдвинулись вперед, оттирая назад тех, кто победнее.

- Корабль! - расшифровали сигналы наблюдателя.

- Наконец-то!

- Прибывает!

- Теперь будем с настоящим правителем, а этот... - презритель­ный плевок в сторону де ля Пляса.

- Корова языком слизала! - едко закончил мысль другой. Окру­жающие рассмеялись. В адрес смещенного губернатора понеслись оскорбления.

- Испарилась власть «высушенной макрели»! (так презрительно величала чернь худощавого и стройного господина де ля Пляса).

- Кончился солдафон. Тю-тю, солдатики, тю-тю...

 

В кругу элиты разговор шел о другом. Мужчины обменивались мнениями и предположениями о деловых качествах будущего правителя. Дам интересовала внешность и возраст господина д’Ожерона.

- Дай бог, чтобы это оказался умудренный опытом человек... - вздыхал господин Порк, владелец богатых плантаций в ля Монтане.

- Желательно, что бы он был торговцем, а не солдафоном, вроде прежнего, - перебил его господин Тирон, обладатель десятка пинасс и небольшой плантации в ля Ринго.

- Не приведи господи солдафона! Хватит! Намучились?

- От военных аристократов сплошное разорение!

- У них одна война на уме!

- Не скажите, господа, не скажите! Походы на испанские земли приносят немалые доходы. И было бы неплохо, чтобы господин д'Ожерон разбирался в военном деле.

- Ван хорошо говорить, у вас два шлюпа и пятнадцать каноэ. Снарядили их и давай грабить, вроде Олонэ или Мигеля. Ладно б сами в море шли. Черт с вами! А то и моих работников сманиваете? А у меня поля обрабатывать некому?

- Да я за такие слова вам бороду вырву?.. Значит я грабитель?! Вор! Ах ты, свинья паршивая!

- Драться!? Я тебе, вонючая собака!.. На!.. Получай!..

- Господа!

- Господа!

- Немедленно прекратите! Что подумают дамы!..

- Господин Робер, держите господина Лавуа. Не пускайте его, а то они опять сцепятся.

- Господа! Успокойтесь, я вас помирю! Могу вас с полной уве­ренностью заверить, что господин д'Ожерон никакой не военный, а самый настоящий торговец. Не станет же торговая компания посылать править своими владениями примитивного солдафона.

- При чем тут д’Ожерон? Он обозвал меня паршивой свиньей!

- А-а! Пустите меня! Я ему уши отрежу за вонючую собаку и вора!

- Господа!

- Господа!

- Господа, корабль!

Все, включая и подравшихся, мгновенно обернулись в сторону моря. Между высокими серыми утесами западного прохода плыл сине-зеленый красавец корабль с белоснежными парусами.

- Прибыл! - послышался чей-то истошный голос. - Новый губер­натор прибыл! Ура господину д'Ожерону!

- Ура! - подхватила толпа. В воздухе замахали шляпами и дам­скими платочками.

Франсуа Олонэ с презрением посмотрел на восторженную толпу и сказал Воклейну:

- Вот бараны! Ведь это же не «Бретань»! Это военный фрегат!

- Не «Бретань»? Действи...

- Святой Георгий! - выронил изо рта трубку молодой Джонс, мо­ряк барка «Меч Иисуса», принадлежавшего английскому пирату, капитану Бультону с Ямайки, который гостил у друзей на Тортуге.

- Неужели испанцы? - Джонс протер глаза и вновь взглянул на корабль. Нет, он не ошибся. На флагштоке входившего в бухту фрегата действительно развевался кастильский стяг.

- Спасайтесь! Испанцы! - перекрывая общий шум, закричал кто-то.

А с палубы фрегата прогремел пушечный выстрел. Напуганная появлением вражеского корабля, толпа решила, что начался обстрел, и в панике бросилась врассыпную.

- А, черта им за пазуху! - выругался Моисей Воклейн и первым полез на песчаный холм, за которым темнели густые заросли  сан­дала. За ним Антуан дю Пюис и Франсуа Олонэ. Бывалые воины, они прекрасно понимали, что прорыв многопушечного испанского фрегата во внутреннюю гавань острова равнозначен разгрому. Те­перь несколькими залпами испанцы могли превратить в руины цве­тущий Кайон и все его окрестности. А они, флибустьеры, ничего не могли ему противопоставить. Пушки форта, прикрывавшие вход в гавань, были направлены в сторону моря, и для их перемещения требовались люди, которых, по случаю праздника, в крепости почти не было, и время, которого испанцы, разумеется, им не дадут. Бесполезными были и боевые корабли, стоящие в бухте. Лишенные экипажей, они были столь же мертвы и безопасны для врага, как крепость без гарнизона. А пока до кораблей доберешься, испанцы сожгут их брандскугелями, которые, несомненно, имелись на таком мощном судне. Одним словом, флибустьерам и защитникам острова ничего не оставалось делать, как обратиться в постыдное бегство, что они все, за исключением де  ля Пляса и трех десятков наиболее отчаянных храбрецов, и сделали.

Появление вражеского корабля удивило, но не испугало (по­ка еще) губернатора. Опытный военный, он сразу понял, что сражение проиграно. Но сдаваться или бежать без сопротивления? Нет, это было не в его духе. И де ля Пляс попытался организо­вать оборону. Первым делом ближайший же офицер был послан в форт с приказом: любой ценой собрать отряд, развернуть на га­вань орудия крепости и не дать испанцам уйти от возмездия. Затем де ля Пляс собрал вокруг себя десятка два наиболее отчаянных солдат, охотников и флибустьеров и разместил их на крышах домов и портовых сооружениях, велев  отражать возмож­ную попытку испанцев высадить десант, а также послал офицера в лес за беглецами с просьбой сколотить из островитян отряд и поспешить на помощь защитникам гавани.

Пушки испанского корабля пока молчали, но обстрел мог начаться в любую минуту, и де ля Пляс спешил разместить лю­дей в наиболее опасных и важных точках.

- Ваше высокопревосходительство, смотрите! - вскричал один из охотников, указывая на восточный проход, через который в гавань входил еще один корабль.

- Наш!

- «Бретань»! - прошептал господин де ля Пляс, прочитав назва­ние корабля. - Как вовремя! И, обернувшись к солдатам, скомандовал:

- Приготовиться к бою! Артье, живо в форт! Пусть чем смогут поддержать «Бретань», иначе ей придется туго. У противника больше орудий!

- Но что это? Они не собираются драться? - Губернатор ничего не понимал. Вместо того, чтобы открыть огонь, «Бретань» подо­шел почти вплотную  к испанскому фрегату и начал усиленно обмениваться с ним сигналами.

И вдруг на господина де ля Пляса напал неудержимый приступ смеха:

- Ха-ха-ха! Молодцы! Ха-ха-ха! Сорвали всю торжественную встре­чу! Ха-ха-ха! Отличная шутка! Пусть д'Ожерон лопнет от злости! Ха-ха-ха!

Рядом стояли солдаты и удивленно поглядывали на своего губернатора. Они уже все поняли. На фрегате развевался точно такой же флаг, как и на «Бретани». Французская принадлежность поднявшего такую панику корабля была несомненна. Непонятно было только, над чем смеется господин де ля Пляс...

 

                              СТАРЫЙ  ЗНАКОМЫЙ.

 

В первую минуту капитан Галеаццо ничего не мог понять:

- Что происходит на берегу? От кого спасаются эти люди? Поче­му появление фрегата их напугало?.. Но что с офицерами?

Капитан озабоченно посмотрел на Гюи Сантину, Ренальда д’Эгля и Анри де Шато, которые просто захлебывались от смеха.

- Вот это вещь!..

- Как драпают!..

- Здорово придумали, а!..

- Что с вами, господа? - изумился Галеаццо, но тут на квартердек вбежал разъяренный Рабле.

- Шалопаи! - кричал он, обращаясь к капитану. - Настоящие шалопаи!

- О ком вы, сударь?

- О ком, как не о них! - указал на хохочущую молодежь Рабле.

- Вы только посмотрите, что они повесили на флагштоке!

Галеаццо посмотрел вверх и схватился руками за щеки.

- Мама миа!

Но тут же гаркнул, обращаясь к боцману.

- Немедленно убрать эту гадость! Поднять флаг Франции!

- Слушаюсь, капитан!

- А вы, господа, - обратился Галеаццо к молодым офицерам, - заслуживаете строжайшего наказания!

- За что?.. Господин капитан?.. - давясь от смеха, спросил Анри.

- За безобразия на корабле! Вы понимаете, что вы сделали?

- Попугали публику! - усмехнулся Гюи.

- Непостижимое легкомыслие! - возмутился капитан. - Подста­вить под удар корабль, команду, свои жизни, наконец, и при этом заявлять: «Попугали публику»!

- О чем вы, капитан? - удивился Сантина.

- О том, что  разыгранная шутка, ваше сиятельство, могла очень дорого обойтись нам всем. Вы вздумали пугать людей, которые сами любят подобные забавы. Вы решили устрашить фли­бустьеров испанским флагом,  флагом, который они презирают. Знаете, чем бы кончилась ваша забава для нас, не прозевай часовые кастильской эмблемы? Залпом из всех орудий в упор и бурным абордажем! Вот чем! И не помогли бы нам тогда  ни наши пушки, ни наша храбрость!

- Этого не могло быть! - решительно заявил Гюи.

- Это почему же? - удивился капитан.

- Часовые не могли нас заметить.

- Как так?

- Дело в том, синьор, - вмешался в разговор Ренальд, - что флаг Испании мы подняли в проходе, а до этого шли под лилиями.

Галеаццо молчал.

- А согласитесь, капитан, что мы-таки добились своего: фли­бустьеры улепетывали, словно зайцы при виде гончей! - И Гюи весело рассмеялся, вспоминая наиболее комичные сцены паники на берегу, а Анри громко, весело воскликнул:

- Как выдумка, капитан?! Прелесть! А если ее использовать и в настоящем деле? Представляете, входим мы в испанскую гавань под крестом святого Яго10, испанцы спешат нам навстречу, а мы разворачиваемся и из всех орудий в упор. То-то будет потеха! То-то будет весело!..

Галеаццо холодно посмотрел на молодых офицеров и отчеканил ледяным тоном.

- Впредь, господа прошу ставить меня в известность о своих планах!

- Хорошо. - Офицеры обескуражено переглянулись. А к Галеаццо подошел Ортон Рабле.

- Капитан, «Бретань» запрашивает, откуда мы. Как будем отве­чать?

- Правду! Впрочем, я сам поговорю с ними! - И Галеаццо, сопровождаемый командиром мушкетеров, прошел к правому борту.

- Каково? - еще раз переглянулись друзья.

- Обиделся.

- Считает, что на корабле он хозяин. И без его ведома ничего делаться не может.

- А ты ещё сомневаешься? - изумился Гюи. - Так знай, что так оно и есть: Галеаццо - командир корабля во время похода, и слово его закон даже для нас!

- И все-таки мы поступили нехорошо. Синьор очень обиделся на нас.

- Ах, оставьте, Ренальд? С каких это пор вы стали таким сентиментальным? Помнится, в Париже...

- А согласитесь, господа, шутка получилась  презабавная! До сих пор не могу забыть, как  летел через камень толстяк в зеленом камзоле. Ха-ха-ха!

- А как бежали  прославленные корсары и моряки, особенно англичане. Молниеносно повыпрыгивали из своего корыта.

- Наши соотечественники с «Викторьеза» действовали не лучше.

- А как вытянулись лица у публики, когда они решили, что мы кастильцы. Ха-ха-ха!

- Мне больше понравились ножки дамы, у которой оборвали юбки! Ровненькие, красивые. Одним словом, прелесть!

- Не мешает познакомиться с ними поближе!

- Ну, это вам никто не запретит проделать на берегу.

- О, господа, смотрите. Похоже, «Бретань» высылает к нам представителей.

- Точно, шлюпка. Интересно, что они предложат.

- Меня больше интересует разряженное пугало на носу. По-моему, мы с ним где-то встречались.

- Как же, как же, было. Вспомните, Ренальд, Новый мост и теплую сентябрьскую ночь шестидесятого. Расфранченный петух  вздумал кичиться перед нами своей храбростью. Конечно, его можно понять, он распускал перышки перед своей дамой, но вы, Ренальд, помнится мне, были тогда не в духе и спустили его в Сену, а его красотку я увел с собой. В ту ночь мы славно с ней порез­вились. Девочка была прехорошенькая, и, честно говоря, я иногда жалею, что не продолжил с ней знакомство, хотя она пос­ле той ночи предлагала не раз.

- А что с ней случилось потом? - полюбопытствовал Анри, наслышанный о похождениях друзей  в Париже.

- Кажется, вышла замуж за какого-то чиновника.

- Но тихо, пугало поднимается.

К молодым людям подошел капитан Галеаццо:

- Господа, сейчас мы будем иметь честь познакомиться с новым губернатором Тортуги. И ради бога, ведите себя пристойно.

Офицеры понимающе переглянулись.

- Не вышли бы нам боком парижские приключения, - прошептал Ренальд другу.

- Ерунда! - отмахнулся Гюи. - Можешь мне поверить, он нас не узнает, прошло столько времени.

Лестница заскрипела, и на квартердек поднялся интересный мужчина лет тридцати трех. Сиреневый камзол красиво оттенял его бледную кожу, отлично гармонируя с черными бровями и роскошными усами.

- Ваше высокопревосходительство, если я не ошибаюсь? - пошел ему навстречу Галеаццо с самой приветливой улыбкой, какую только сумел изобразить на своем обветренном лице.

- Совершенно верно, господа. Я губернатор острова Тортуга и прилежащих земель Эспаньолы, представитель Вест-Индской компании, посланец господина Кольбера, кавалер Бертран д’Ожерон. Я только что прибыл на Тортугу. Вернее, - мужчина улыбнулся, - в её гавань.

- Со счастливым прибытием, ваше высокопревосходительство. Позвольте представиться: капитан фрегата «Фульминат» Чезаре Галеаццо. Мои офицеры.

- Граф Гюи Сантина.

- О!..

- Шевалье Ренальд д’Эгль де Монтань.

- Д’Эгль де Монтань? - губернатор на миг задумался. - Где-то я уже слышал это имя... Нет, не помню.

- Барон Анри де Шато.

- Великолепно, все дворяне!

- Лейтенант Ортон Рабле. Один из храбрейших офицеров флота, - решил отличить лучшего из подчиненных, в отместку прочим сумасбродам, капитан.

- Это прекрасно, что в моих владениях я встречаюсь со столь славными и храбрыми офицерами, но, господин граф, ваше имя...

- Не более, чем прозвище? - улыбнулся Гюи. - Вы дворянин, господин д'Ожерон, и согласитесь, что мне, знатнейшему из французов, не хотелось бы слышать свое родовое имя рядом с именами безродных морских разбойников. Такого же мнения и барон.

- О, разумеется, я понимаю. И все-таки каковы ваши настоящие имена? Мне, как губернатору...

- Прошу прощения, сударь, но господин д’Эгль - настоящий дворянин под своим собственным именем и может поручиться своим словом, что мой род не менее знатен, чем Роганы или Монморанси. Но каково мое имя - это, еще раз прошу простить за невежливость.

Гюи поклонился, твердо решив не отвечать на вопрос губернатора, памятуя реплику его превосходительства на имя Ренальда.

- Назовись, а он узнает своих парижских оскорбителей, и про­щай тогда  Тортуга, придется искать фрегату другую базу. А это нежелательно.

- Понимаю, понимаю! - поклонился в ответ несколько раздосадованный д'Ожерон, которого сжигало любопытство. - Господа, был рад с вами познакомиться. - И к капитану: - Господин Галеаццо, не могли бы вы разъяснить мне, что происходит на берегу. Мне кажется, там готовятся к бою.

- О нет! - смутился капитан и бросил на своих офицеров возмущенный взгляд. - Мне стыдно говорить об этом, но...

И Галеаццо рассказал господину д'Ожерону о проделке своих офицеров. Его высокопревосходительство вздохнул с облегчением.

- Слава богу! Говоря по совести, я уже думал, что на острове мятеж, разожженный прежним губернатором, неким де ля Плясом, лич­ностью грубой и вспыльчивой. И хотел просить вас о помощи, для чего я прибыл лично на ваш корабль. Но слава богу! Все в порядке. Мои поданные со мной, а не со старой администрацией острова. Но мне пора. Я вижу лодки. Они плывут к моему кораблю. Это значит, что меня желают видеть. Господа, жду вас вечером у себя. Я собираюсь дать небольшой прием по случаю вступления в должность и буду рад видеть столь храбрых и остроумных офицеров, как вы.

Присутствующие раскланялись, и гость отбыл к себе на корабль.

- Что я тебе говорил! - обратился Гюи к Ренальду. - Видишь, он нас не узнал. В ночных потасовках редко запоминаешь противников. Дру­гое дело, если бы тут была его дама.

- Видали, какая спесь, - кивнул вслед новому правителю острова Анри де Шато и, подражая голосу Д'Ожерона, передразнил:

- Но мне пора... Меня желает видеть... Мои  подданные...

Молодые люди рассмеялись.

- О силы небесные! - донесся до них возглас капитана.

- Что случилось? - обернулись все к Галеаццо, который рассматри­вал пассажиров лодки с английским флагом на корме, что подплыва­ла к фрегату.

- Смотрите, - указал итальянец на человека в расшитом золотом камзоле. - Друг моей юности Генри Бультон, по прозвищу Мурена.

Лодка сделала поворот и с глухим скрежетом притерлась к борту «Фульмината». Сверху сбросили трап, и минуту спустя Генри Мурена уже шел по палубе фрегата к квартердеку. Навстречу англи­чанину быстро спускался Чезаре Галеаццо.

- Генри, друг!

- Чезаре, дорогой! Сколько лет! - Старые морские волки обнялись.

- А ты совсем не изменился за эти годы!

- Ты тоже выглядишь молодцом.

- Но как ты узнал, что я здесь, на корабле?

- Для чего-то и подзорные трубы изобретались.

- Сколько же лет мы не виделись?                             '

- Почитай, лет десять будет. Да где там десять! Двенадцать!

- Двенадцать лет! Мой бог! Как летят время!..

- А помнишь, как мы ходили к берегам Флориды...

- Взятие Маракаибо. Ты тогда еще подцепил ту индеаночку, с татуировкой, и хотел жениться на ней. А Генри Фуллер  отсоветовал.

- И потом сам женился на ней! Как же, помню. Ты, кажется, тогда перепил на свадьбе и пьяним свалился в море. А мы с Фуллером выуживали тебя.

- Да, славное было время.

- Сейчас, положим, не хуже.

- Не скажи. Кто мы теперь? Старики! А тогда мы были молоды, кровь кипела у нас в жилах!

- Согласен!..

- Разреши представить тебе моих офицеров. Господа, знакомьтесь, друг моей юности, капитан свободных мореплавателей  с Ямайки Генри Бультон, или, как его называли среди нас, Генри Мурена.

- Граф Гюи Сантина!

- Мой помощник, - добавил Галеаццо. - Владелец фрегата.

- Барон Анри де Шато!

- Командир артиллерии. Умница, но сумасброд.

- Шевалье Ренальд д'Эгль.

- Шкипер  корабля и второй офицер, одновременно. Обладает всеми качествами талантливого флотоводца.

- Ортон Рабле.

- Старая косточка. Авантюрист похлеще нас с тобой.

- Хороши! - одобрил Мурена. - А как команда?

- Ребята что надо!

- Тогда поздравляю! С такой командой и таким кораблем...

- Рано! Рано! Рано! - замахал руками капитан.

- Лучше поделись своими успехами. По глазам же вижу, что тебе тоже не терпится похвастать.

- Угадал! - Мурена улыбнулся. - Господа, разрешите и мне предста­вить своего ближайшего помощника и будущего наследника моей славы и моего состояния.

Бультон подозвал к себе белокурого молодого человека приятной наружности.

- Дик, знакомься. Это капитан Чезаре Галеаццо, или, как звали его раньше, Лиса Морей. Я рассказывал тебе о нем. Его офицеров ты уже знаешь. Господа, это мой сын, Ричард Бультон.

- Очень приятно.

- Сколько вам лет, мой юный друг?

- Всего шестнадцать, сэр, - краснея, проговорил юноша.

- Зато офицер опытный. С десяти лет в море. Три больших похода, два штурма и двадцать набегов произошли при его непосредственном участии, - с гордостью сообщил отец.

- Неплохо, совсем неплохо!- похвалил Галеццо смущенного юношу.

- Так держи курс, и ты далеко пойдешь.

А своим офицерам капитан «Фульмината» сказал:

- Господа, я надеюсь, вы подружитесь с Диком, и обойдетесь без своих глупых шуточек.

- Можете не сомневаться, капитан, - заверил Галеаццо Ренальд, которому молодой англичанин пришелся по душе.

- В таком случае, Генри, мы оставим Дика на попечение моих офице­ров. Он им покажет Тортугу, а они расскажут ему о Франции. Мы же тем временем прогуляемся по кораблю.

- Если молодежь не возражает...

- Почему они будут возражать? - возмутился Галеаццо и, подхватив друга под руку, повел показывать фрегат.

- Извините, господа, но я вынужден вас покинуть. Служба! - развел руками господин Рабле я отошел в сторону. Он нес вахту.

Молодые люди остались одни.

- Вы говорите по-французски, Дик?

- Очень плохо, но понимаю...

- Странно, Генри, твой сын совершенно не похож на тебя, - сказал Галеаццо другу, когда они удобно расположились в каюте капитана фрегата за чаркой доброго рома.

- Зато он копия своей матери.

- Кто ж она?

- Помнишь англичанку, что танцевала в «Королевском отеле» Сен-Кристофера?

- Кэтрин - танцовщицу? Отлично помню.

- Так это она.

- Э, Генри, тут что-то не так. Двенадцать лет назад никакого сына у тебя не было. Дику же шестнадцать лет.

- Честно говоря, я сам про него узнал всего лишь девять лет на­зад, когда случайно, из-за шторма, укрылся в гавани острова Сент-Кристофер. По старой памяти я зашел в таверну, где танцевала Кэтрин и спросил о ней. А мне в ответ: «Она умерла три месяца на­зад. Вы капитан Генри Бультон, по прозвищу Мурена?»-«Да», - отве­чаю. – «Тогда заберите вашего сына. Кэт, когда умирала, просила нас передать его отцу». И приводят ко мне семилетнего мальчишку. Более дурацкого вида, чем тогда, я, наверное, больше никогда не имел. Но мальчика взял. Сам ведь знаешь, как одиноко иногда бы­вает. Все есть: деньги, женщины, власть, положение, - и никого из родных поблизости. Так и забрал я Дика с собой. Мальчишка оказался толковым. Капитан из него теперь хоть куда, ещё и отца за по­яс заткнет. А ты что же, так один и остался?

- Да, так и остался, - задумчиво проговорил Галеаццо. - Слушай, Ген­ри, помнишь испанку из Картахены, которую мы захватили на каравелле «Кадикс»? Что с ней?

- Флору, что ли? Как же, знал. Год назад умерла в Порт-Рояле. Слышал, что после смерти остались сиротами трое детей: девочка двенадцати  лет и двое мальчиков трех и пяти лет. Стой! - Мурена изумленно посмотрел на друга. - А не твоя ли это дочь? Ведь де­вочка родилась двенадцать лет назад, ровно через два месяца пос­ле твоего исчезновения.

- Ты не ошибаешься? - в волнении опросил Галеаццо.

- Ей богу, нет. Вот только где она сейчас? Понимаешь, после смер­ти Флоры детей забрала на воспитание какая-то старуха, а вот какая? - Бультон растерянно развел руками. - Но я обещаю тебе, как только вернусь на Ямайку, займусь розысками девочки и напишу тебе.

- Очень прошу тебя! - едва слышно прошептал  потрясенной Галеаццо.

 

                                                     ТОРГ.

 

- Лучшая таверна острова – «У французского короля»! - Дик Бультон показал рукой на приземистое белое здание, над входом в ко­торое красовалась огромная вывеска с изображением сидящего на винной бочке моряке. Одной рукой он держал бутылку с ромом, другой обнимал полураздетую смуглую красотку. Его самодовольное лицо выражало неземное блаженство, а по краям картины большими черными буквами было написано: «Все это ты можешь получить в нашей таверне». Над этой примитивной рекламой были начертаны герб Франции и название заведения: «У французского короля». У дверей в причудливых позах сидели, стояли или фланировали несколько пестро одетых типов, по всей видимости, нищих бродяг или моряков-неудачников, торчащих в надежде, что их угостит кто-нибудь из приятелей.

- Зайдем, - предложил спутникам Анри, соблазненный многообещающей рекламой. - А то я чертовски проголодался.

- Можно, - охотно согласились остальные, утомленные двухчасовой про­гулкой по селению и окрестностям.

И молодые люди спустились в просторный полупустой зал, застав­ленный массивными большими столами и тяжелыми табуретами, прико­ванными цепями к полу. Слева от входа, у ведущей на второй этаж лестницы, располагались стойка и полки, уставленные винными бутылками и пивными кувшинами. За стойкой протирал полотенцем кружки высокий худощавый мужчина лет тридцати - тридцати-трех. Его длинный, крючковатый нос резко выделялся на смуглом, лошадиного типа, лице. Густые, лохматые брови, нависавшие над выпученными, как у рака, глазами, делали внешность владельца ещё более запоми­нающейся. Редкие черные волосы, ниспадавшие длинными прядями на узкие плечи, были прикрыты матросской шапочкой. Серая рубаха, с закатанными до локтей рукавами, зеленые штаны и не первой све­жести передник составляли наряд мужчины. Этот, сразу же бросаю­щийся в глаза, благодаря своей выразительной внешности, тип оказался владельцем заведения Жаном Колье, или, как его величала местная публика, - Жаном Журавлем.

- День добрый, господин Бультон, - вежливо поздоровался он с англичанином, с любопытством разглядывая французских офи­церов.

- День добрый, - отозвался Дик. - Мои друзья только сегодня прибыли из Франции и не прочь попробовать мест­ные блюда.

- Сейчас организуем! - ответил хозяин с поклоном, не лишенным достоинства, и скрылся в дверях, ведущих на кухню. Жан без вся­ких опасений оставил стойку без присмотра. Знал: пока сын Му­рены и воспитанник Мигеля Бискайского тут, ни один человек не посмеет подойти к ней и взять что-либо без спроса. Мигель, пират-зверь, который считал, что лучшим флагом флибустьерского судна является вздернутый на рее труп шкипера последнего ог­рабленного парусника, души не чаял в Дике и готов был уничто­жить любого, кто придется воспитаннику не по нраву. Обитатели Кайона знали это и десятой дорогом обходили Ричарда, тем более, что молодой Бультон, будучи по натуре человеком порядочным, никому не прощал бесчестных поступков.

В помещения царил полумрак. Час был ранний, и посетителей было немного. Несколько пиратов и матросов голландского торгово­го судна, вокруг которых крутились сомнительные личности обоего пола, что всегда появляются неведомо откуда там, где пахнет наживой, - вот и все, кто находился в зале. А потому хозяин, не имея от этих клиентов большого дохода, берег свечи.

Граф, с любопытством оглядываясь, направился было к ближай­шему столу, но Дик остановил его.

- Нам не туда. Это места матросов. Капитаны и офицеры обычно располагаются в малом зале или там. - Бультон указал на хорошо освещенный угол подле деревянного помоста - сцены, где стояло не­сколько небольших столов, за одним из которых скучала группа размалеванных девиц. – Конечно, это кое-кого из посетителей раздражает. Но должны же капитаны и офицеры хоть чем-то выделяться среди рядовых.

А среди проституток произошло движение. Появление Дика и французов внесло в их ряды оживление. Девицы с бесцеремонным лю­бопытством стали рассматривать незнакомых молодых людей. Послед­ние, исключая разве Ренальда, отвечали тем же.

- Интересно, зачем табуреты и стулья прикованы к полу? - Шевалье это вопрос занимал куда больше, чем девушки. - Ничего подобного не встречал.

- Выдумка хозяина. Раньше, если начиналась потасовка, а дра­ки здесь не редкость, в ход шли столы и табуреты,  и Журавель (так кличут хозяина) нес изрядные убытки на одной мебели. А теперь мебель не страдает.

- Хитер! - восхитился Ренальд, а Анри, зевая, заметил:

- Народу, однако, не густо. Зал наполовину пуст.

- Несколько кораблей в походе, а те, кто  остался, находятся в города уже давно и успели спустить всё, что имели. Да и время ран­нее. Многие сидят по домам: либо отсыпаются от гулянок, либо ра­ботают. Погодите, посмотрите, какая орава соберется в таверне ча­сика через два-три.

А к офицерам, ловко жонглируя подносом, подошел сам хозяин, что считалось проявлением величайшего почтения, и принялся сервиро­вать стол.

Через минуту перед изумленными французами стояли заливной поросенок, четыре зажаренных и украшенных зеленью цыпленка, пять бутылок вина дорогих европейских марок, хлеб, соленые огурцы, та­релка с кукурузными кочанами и котелок с еще дымящейся картошкой.

- Однако! - покачал головой Ренальд, приятно удивленный изобилием разнообразных блюд на столе (на столь удаленном от цивили­зованного мира острове).

- А вы думаете, мы питаемся одним маисом и картофелем? - улыбнулся Дик и протянул графу, по его просьбе, нож.

- Отличие приготовлено! - воскликнул спустя некоторое время Анри, уплетая свинину и запивая ее анжуйским. - Ренальд, попробуйте!

Но внимание шевалье было приковано к котелку, где лежали белые, рассыпчатые ломтики картофеля, обильно смазанные свиным жиром. Поддев вилкой несколько из них, он некоторое время с сомнением их изучал, а потом отправил в рот, на пробу. Осторожно пожевал и удовлетворенно хмыкнул: местный сорт по вкусу явно превосходил из­вестные ему европейские сорта. Затем он положил себе полную та­релку.

- Возьмите к ней курицы или поросенка! - посоветовала девушка, одна из тех, кто скучали за соседним столиком, и села рядом с Ренальдом. Шевалье удивленно покосился на непрошеную соседку, но совету внял и взял ножку цыпленка.

- Отличный маис! - похвалил блюдо Гюи, сняв острыми зубами послед­ние зерна с густо посоленного кочана и принялся бесцеремонно рас­сматривать ту, кто осмелилась сесть рядом с шевалье.

Красивая, дет двадцати - двадцати трех черноволосая девушка с ярко накрашенными губами и подведенными сажей ресницами произ­вела впечатление даже на такого разборчивого ценителя женской красоты, каким был граф Сантина.

- «А хороша!», - думал он, буквально пожирая глазами соседку друга.

Несколько широкие для европейки скулы и желтоватой оттенок смуглой кожи выдавали её смешанное происхождение, а полные гу­бы и жгучие темные глаза говорили, что это натура страстная, тем­пераментная, способная на сильные душевные порывы. Одета она была в темно-синее короткое платье с большим вырезом на высокой груди и короткими, открывавшими красивые полные руки, рукавами. Тонкий, гибкий стан был перетянут наборным кожаным поясом крас­ного цвета. На длинной шее надеты красные, из крашенных морских ракушек, бусы.

- «Хороша! - подумал еще раз граф я решил: - Если Ренальд её отошьет, подцеплю.»

Девушка же привычная ко всеобщему поклонению, что в Кайоне объяснялось острой нехваткой женщин, не обращала на красавца-графа никакого внимания, так как была занята куда более приятным для себя делом: строила глазки Ренальду.

Зато Бультон о ходу отозвался на реплику Сантины о маисе.

- Что вы хотите! Новый свет - родина маиса и картофеля. Их здесь выращивали столетиями! - пояснил Дик, смакуя шампанское. Неожидан­но он обратился к соседке шевалье, который, смущенный близостью и прикосновением руки красивой незнакомки, поперхнулся и закашлялся.

- Хеленка, оставь человека в покое. Дай ему спокойно поесть.

Девушка недовольно взглянула на Бультона и обиженно ответила:

- Я ему не мешаю.

- Если б ты не мешала, он бы не поперхнулся, - усмехнулся в ответ Дик.

- Послушай, что ты ко мне пристал? Может, мальчику приятно сидеть со мной, а ты суешься, - возмутилась Хеленка. При этом несколько грубоватом, но вполне откровенном заявлении шевалье гус­то покраснел, а Гюи и Анри шумно расхохотались.

- Дик, оставь ты их в покое, - обняла Бультона за плечи миловидная, смуглая девушка с ярко выраженной индейской внешностью.

- Приласкай лучше меня.

- Отстань, Порси, я сейчас не в настроении.

- А ты посиди со мной, приласкай меня, и настроение сразу поднимется, - говорила индеанка, усаживаясь рядом о Бультоном и, пытаясь его обнять, в то время как ещё одна хорошенькая девушка, но на этот раз баз каких-либо признаков индейской крови, села на колени Анри, благосклонно отнесшегося к вольности незнакомки.

- Отстань, говорю, - отбивался Дик от Порси.

- Выпьем? - предлагал своей соседке Анри.

- Нашествие самаритянок на израильтян! - насмешливо воскликнул граф, несколько уязвленный тем, что его, наиболее красивого из присутствующих, девушки, по странной прихоти фортуны, обошли вниманием.

А Хеленка нежно провела рукой по густой, отросшей за время похода, шевелюре Ренальда.

- Сколько тебе лет, мальчик?

Покрасневший до корней волос Ренальд растеряно пролепетал:

- Двадцать четыре.

Это вызвало снисходительную усмешку на устах подруг Хелеики и громоподобный веселый смех Сантины, которой привел шевалье в еше большее замешательство.

Хеленка неприязненно посмотрела на графа и резко опросила:

- Не понимаю, что вы нашли смешного?

- Я!? - простонал сквозь смех Гюи. - Ничего. Мне просто весело.

- Вот и веселитесь в другом месте! - холодно отрезала девушка.

- Например, со мной! - дерзнуло сесть рядом с Гюи миловидное светловолосое создание лет шестнадцати с пухлыми формами и с вызовом посмотрело в глаза красавцу графу.

- Хм! - усмехнулся Гюи, взял девушку за подбородок и попытался, через небесно-голубые глаза, заглянуть ей в душу. А Хеленка обняла вконец смущенного Ренальда.

- Бедненький, тебя обижает. Иди ко мне. Я тебя приголублю.

Девушка потянулась к губам д'Эгля. По играющим блудливой нежностью глазам Хеленки было видно, что  застенчивость и робость молодого человека, доставляет ей огромнее удовольствие. Но поцеловать не успела. Сидевший лицом ко входу, Бультон неожидан­но оттолкнул от себя Порси и быстро сказал:

- Мигель!

Девушек как ветром сдуло. Всех, разом, будто их и не было.

- Что это они? - удивленно спросил Анри, жадном взглядом провожая служительниц богини Венеры.

Гюи же пренебрежительно пожал плечами и принялся рассматривать седого невысокого офицера в расшитом жемчугом камзоле, который вместе с Галеаццо и Муреной вошел в таверну. На его загорелом, обветренном лице голубизной льда сверкали жестокие глаза, а волевой подбородок говорил о решительности и непреклонности. Легким наклоном головы он при­ветствовал пирующих за большим столом матросов, которые тут же шумно провозгласили здравицу в честь Великого адмирала Мигеля Бискайского и его друзей.

- Мигель обещал расправиться с ними, если увидит их в моей компании! - ответил Дик на вопрос барона.

- А какое отношение к вам имеет Мигель? - Французы удивление воззрились на юного сына Мурены.

- Он мой учитель! - пояснил Дик и виновато опустил голову под осуждающим взглядом Мигеля Бискайского, кто вместе с Галеаццо и Бультоном Старшим расположился за соседним столом.

- Адмирал ваш  учитель? - Графу показалось, что он ослышался.

- А отец? - Это уже вопрос барона.

- Отец с Мигелем старые друзья. Отец уговорил адмирала обучать меня морскому искусству, - пролепетал удрученный юноша.

Гюи оставил Дика в покое и обратил свой взгляд на предмет достойный восхищения: на высокую, хорошенькую индеанку лет пятнадцати, которая как раз зашла в таверну. Вскоре от Бультона отстал и Анри: кому интересно говорить с человеком, который на все вопроса отвечает невнятном мычанием, или не отвечает вовсе?

Адмирал ещё раз сурово посмотрел на воспитанника, бросил грозный взгляд на багрового от стыда и смущения Ренальда, и от­вернулся к боевым товарищам; за соседним столом завязался ожив­ленный разговор.

На некоторое время в компании молодежи воцарилась тишина. Ее не нарушил даже дружеский жест Мурены, которой только сейчас заметил сына и его спутников.

Дик Бультон был взволнован предстоящей встречей с Мигелем, которого он искрение уважал. Надо ж было так случиться, что адмирал увидел его с Порси. Теперь опять Мигель будет высоко­мерно молчать и мерить его, Дика, холодными осуждающими взглядами, как он делает всегда, когда недоволен своим любимцем. Уж лучше бы отругал или накричал, чем так, молча показывать свое презрение. Глядишь, ещё и отцу расскажет, тогда будет совсем худо. Отец добр, но вспыльчив и под горячую руку может натво­рить бед.

- Эх, не повезло! И надо же было заходить в эту таверну. Знает же, что Порси от него без ума и что в это время она здесь, а зашел! Эх, растяпа!

Ренальд молча переживал приятное, хотя и смущающее его, прикосновение  мягких девичьих рук, первое за столько лет: вновь, теперь мысленно, ощущал душистый, нежный аромат красивых длинных волос девушки, теплоту ее тела. Впервые с того дня, как умер брат, шевалье без ненависти посмотрел на представительницу од­ной из древнейших профессий на Земле. Это удивило и озадачило молодого человека. Хотя удивительного здесь ничего не было: де­вушка понравилась шевалье. Чем? Он и сам не смог бы объяснить чем, но понравилась. И сейчас в душе Ренальд проклинал себя за ту робость, что охватила его, когда незнакомка обратилась к нему.

-  Какой позор! Он, дворянин, храбрость которого друзья ставят себе в пример, испугался девушки. Испугался и растерялся до та­кой степени, что позволил ей смеяться над собой. И это на глазах у всех. Стыд и срам! - щеки Ренальда запылали ярче спелого помидо­ра.

Анри де Шато сосредоточенно жевал, досадуя на Мигеля: принес­ла его нелегкая. Барон только только столковался о хорошенькой девушкой, что было немаловажно после длительного плавания и воз­держания, уже рассчитывал на приятный вечер, и вдруг такая неприятность: сбежала.

- Кой черт принес Мигеля!

Один Сантина находился в безмятежном расположении духа. Ни­что не взволновало его, никто не расстроило. Он даже не успел рассмотреть как следует ту светленькую простушку, что подсела было к нему, как она исчезла. Господь с ней! Он найдет другую, получше. Ему ли, красавцу, баловню женщин, беспокоиться о подоб­ных пустяках. То ли дело рассказ Мурены!

И граф, напрягая слух, пытался не пропустить ни слова из бе­седы за соседним столом, где Бультон старший рассказывал о похо­де к берегам Юкатана, не теряя в то же время из вида юную индеаночку, кто оживленно переговаривалась о хозяином, то есть совмещал два приятных занятия: слушал интересный рассказ и любовался хорошенькой девушкой.

На время компания потеряла объединявший её стержень и распалась. Каждой думал о своем личном, забывая о друзьях. Однако вско­ре произошло событие, которое привлекло всеобщее внимание, заста­вило забыть о собственных переживаниях: в таверну ввалилась боль­шая и говорливая толпа флибустьеров, внося в полупустую залу за­пахи моря, мужскую удаль, непринужденную беспечность и яркую пестроту нарядов. Казалось, всевышний устроил смотр портняжному искус­ству народов Европы. У офицеров «Фульмината» зарябило в глазах от разнообразия расцветок и покроев, а внимательней наблюдатель смог бы проследить все изменения португальской, испанской, французской и английской мод за последние сто лет. Чего здесь только не было! Бархатные, строгих тонов и линий, колеты11 Карла Пятого12 и изящные  из лучших шелковых тканей камзолы Людовика Четырнадцатого; тартановые13 куртки шотландских горцев и парусиновые робы французских рыбаков; расшитые золотом и позументами португальские кафтаны и полотняные рубашки английских моряков и многое, многое другое.

Матросы начали с шумом усаживаться за столы. Владелец тавер­ны мгновенно отреагировал на их появление. Из внутренних поме­щений были вызваны ещё слуги, в основном негры и метисы; со второго этажа, где находилось несколько весьма уютных комнатушек, в залу опустилось десятка два размалеванных девиц, которые не­большими группками разбрелись по залу. Слуги и рабы Жана Журав­ля зажгли ранее притушенные свечи, а на небольшом открытом по­мосте, находившемся недалеко от офицерских столиков, появились струнный, из  мандолины и трех гитар, оркестр и «звезда» местной сцены.

- Несравненная Изабелла Кордор, - как объявил хозяин.

Это была красивая, черноволосая, с высоко разлетающимися бровями, живыми агатовыми глазами и алым, изящно очерченным ртом, тридцати­летняя испанка, с на редкость ровными ногами. Она была одета в яркое красно-желтое платье, сшитое с таким расчетом, чтобы как можно больше подчеркнуть все прелести роскошной, но подтянутой фигуры танцовщицы.

Ее появление было встречено восторженным ревом и громовыми аплодисментами.

- Сейчас несравненная Изабелла Кордор исполнит фанданго14! - объя­вил Журавель. - Сопровождение синьора Россини!

Шумные аплодисменты  заглушили его последние слова.

- Откуда их столько? - досадуя, что из-за поднявшегося шума не слышно Мурену, спросил Сантина у Дика, а девушка-индеанка незаметно для графа покинула таверну.

- Наверное, вернулась объединенная эскадра Пьера Француза и капи­тана Журдэна, ходившая к берегам Мексики, - ответил Дик. - А вот и подтверждение.

Юноша кивнул на группу вошедших в зал таверны людей, впере­ди которых шел высокий молодой человек с надменным взглядом и таким величавым достоинством, что казалось: прибыл один из самых блестящих вельмож Европы.

- Капитан Якобс со своими офицерами. Он плавает на «Забияке» эскадры Журдэна.

Якобс  подошел к  столу, за котором сидели Мигель, Галеаццо и Мурена, и, раскланявшись, сел рядом с капитанами. Его офицеры заняли стол, стоящий у помоста, на котором танцевала Кордор.

Взгляд раздосадованного графа - как же, не дали дослушать Мурену - неожиданно упал на Ренальда. Шевалье, недобро прищурив глаза, внимательно слушал разговор, который шел за соседним матросским столом. Сантина и себе насторожился: «Что-то интерес­ное?». Но до него долетали только отдельные слова. Тогда граф встал и, провожаемый удивленными взглядами Дика и Анри, обошел стол и сел рядом с Ренальдом.

- О чем тут говорят?

- О мерзостях, сродни «лесным», - невесело усмехнулся шевалье, вспоминая Фальконета и его деяния.

- Это ещё что, - донесся до графа возбужденней хрипловатый голос от соседнего стола, где расположилась группа вновь прибывших матросов, - послушайте лучше, что я вам расскажу. Промышляли мы в прошлом году у берегов Кампече, где нам посчастливилось зах­ватить два испанских судна. Пустили их, как водится, ко дну, а добычу поделили. И досталась тогда нашему боцману Пьеру Гриншиву испанская девица. Не оказать, чтобы она была хороша собой, но Пьеру на её рожу было наплевать. Главное, что баба. Ну и, как водится, после раздела, он её к себе в постель, а девка в слезы. И говорит ему: «Пожалей меня. Мой отец за это отвалит кучу золота». Богатенькой оказалась. Гриншив не будь размазней, за бумагу, чернильное принадлежности и к девице: пиши, мол, к ро­дителю - пусть шлет выкуп. Девица и написала: жить-то хочется. А Пьер, нет чтобы письмо сразу отослать, в рундучок бумагу пря­чет, и к девке. Та в слёзы: «Ты ж обещал!» - «Обещал в живых ос­тавить, - отвечает ей Пьер, - а про прочее уговору не было!» И... одним словом, лишил невинности. А потом отослал письмо и полу­чил, уже за испорченную, две тысячи пятьсот реалов.

- Молодец! - рассмеялись слушатели.

- Вот это ловкач, нам бы так! - восхитился кто-то, а  другой тяж­ко вздохнул:

- Повезло человеку.

- Мерзавцы! - заметил Ренальд, потягивая херес.

- А ты хотел найти среди пиратов порядочных людей? – отозвался Гюи.

- Да нет. Тебе интересно?

- Любопытно. Есть желание понять местной мир и его эаконы. Пригодится.

- Думаю, что они ничем не отличаются от нравов бандитского ми­ра Франции. Разве только тем, что местные головорезы режут больше иностранцев, а французские своих.

- Тихо, не мешай.

- Бывает и лучше, - начал пропитой голос за тем же соседним сто­лом. - Слыхали, что учинил Карло Гомеш, португалец, во время последнего похода к берегам Венесуэлы.

- Нет! - разом придвинулись моряки к говорившему.

- Случилось это при взятии Коро. Когда наши ворвались в город, Гомеш, ушлый малый, втихомолку от всех, сам, без товарищей, направился в глубь трущоб. А чтоб вам было понятно (Шарль, плесни мне вина), Гомеш одно время жил ж Коро и знал там всех напе­речет. Тьфу, кислятина! Что за дерьме ты мне налил, утробная твоя глотка! Лей другого, да, да, этого. На чем я остановился? Ага. В трущобах Гомеш нашел домишко, развалюху, на которую кро­ме Гомеша вряд ли кто бы и позарился, и взялся за хозяина. А жил в доме богатый ростовщик, из тех пауков, что сосут кровь бедняков, отнимая у них последние гроши. Знал я одного такого мерзавца, царство ому небесное, а лучше - котлы ада. Из-за него, акульей рожи, и пришлось бежать мне на Тортугу. Ах, о Гомеше. Сейчас. Нашел Гомеш ростовщика и за душу его, золота требовать. Старик же причитать: мол, я бедный человек, не имею и на хлеб насущный... Да не это, ты мне из той бутылки налей… Гомеш ему по морде: «Врешь, мокрица, - говорит. - Мне хорошо известно, что у тебя есть золото. Показывай, где спрятал, а не то повешу!» - «Вешай, - отвечает ростовщик, - а денег у меня нет». - Упрямый, паразит, попался. «Что ж раз не хочет добром отдавать, приходится забирать си­лой». Вытащил Гомеш старика во  двор и давай ему пятки подпали­вать. Вопит ростовщик, корчится от боли, а денег не дает! Нет, говорит, и все тут. Хоть лопни! Но Гомеша не проведешь. Он-то знает, что деньги есть. И давай пытать по-другому: загонять старому скряге лучины под ногти. Тот орет на всю улицу, глаза чуть из орбит не выскакивают, а где золото, не говорит, старый хрыч. Видит Гомеш, так дело не пойдет. Уперся старик. Умрет, а не  скажет. Что делать? Другой бы растерялся на его месте, поверил бы обманщику, а Гомеш - нет! Идет он в дом, вытаскивает оттуда внука ростовщика, этакого сопливого мальчишку лет семи, и привязывает к дереву. Обкладывает хворостом и старому: «Выбирай: или я живьем зажарю твоего выродка, или ты покажешь, где золото». Ростовщик молчит. Дитя, нехристь, из-за денег предал. Тог­да Гомеш разжег факел и ткнул им мальчишке в морду. Тот взвыл. Тут старик не выдержал, сказал, где дублоны. Гомеш туда. Видит, старик не соврал. Забрал Гомеш деньги, вернулся к ростовщику и говорит: «Спасибо,  старый хрыч, но так как я из-за тебя потерял столь много времени и лишился хорошей бабы, то я отомщу тебе за уп­рямство». - И утащил о собой на «Забияку» дочку ростовщика. Ничего была бабенка. Жаль только, хлипкой на ласки оказалась. По­мерла быстро.

- Ещё бы у Гомеша не помереть! - прогудел кто-то из слушателей.

- Он ее, стервец, истерзал, небось, всю или саблей порезал. Знаю я его, борова, как нажрется, все норовит бабу саблей полоснуть!

- А денег много-то хоть взял? - жадно спросил кто-то.

- Да не так, чтобы уж много, но триста пятьдесят полновесных дублонов...

- Все правильно! - сказал Гюи возмущенному Ренальду. - Чернь она всегда такая, бесчестная и трусливая. Какой-то восточной мудрец по этому поводу очень неплохо оказал. Слушай, кажется, так: «Сто лет насилия царей не стоят двух дней мятежа черни!»

- Пустое говоришь, Гюи. Негодяи, как и честные люди, имеются сре­ди всех сословий. И то, что Гомеш один из негодяев... В одном ты, конечно, прав: искать честных и порядочных людей среди тех, для кого нажива главное в жизни, - пустое дело.

К столу молодежи подошли два моряка.

- Разрешите присесть за ваш стол, Дик? - обратился к Бультону широкоплечий, гигантского роста парень дет двадцати семи.

- О чем разговор! - кивнул сын Мурены и обратился к французам:

- Знакомьтесь, господа, офицеры Пьера Пикара!

- Бьёрн Эстридсон! - представился белокурый гигант.

- Кристьерн Ларсен! - наклонил голову другой.

Французы ответили, после чего скандинавы уселись и началась беседа.

- Как поход? - первым делом полюбопытствовал Бультон, не меньше офицеров «Фульмината» жаждавший подробностей о громких и привычных здесь делах.

- Полный успех, - отозвался Ларсен, но рассказать ему не дали. Неожиданно громовый годос перекрыл шум, царящий в таверне.

- Господа, прошу внимания!

Гомон в зале стих: посетители обернулись в сторону помоста, на котором стоял седой, щуплый на вид, человек маленького роста в расшитом золотыми позументами камзоле. Одна его рука была на перевязи, другую он поднял вверх, призывая присутствующих к тишине.

- Кто это? - опросил Анри.

- Капитан Журдэн, самый скупой человек Тортуги! - ответил Дик.

- Все, что ни захватят, обращает в деньги, но еще никто ни разу не видел, чтобы он их тратил, - вставил Ларсен.

- Ом даже к женщинам не ходит, лишь бы не платить,  - добавил Эстридссон.

- Надеется стать богаче Мигеля, - загадочно улыбнулся Бультон.

- Но капитан отменный! - сказал Ларсен.

- Это верно. В чем, в чем, а в кораблевождении с ним мало кто сравнится, - поддержал товарища Эстридссон. - У него есть чему поучиться.

- Господа! - Журден обладал на редкость сильном голосом.

- Продаю юную красавицу!

Двое матросов вывели на помост, где незадолго до этого тан­цевала Кордор, девушку редкой красоты. Она стояла удрученная, с опущенными глазами и покорно ждала своей участи.

- Сколько хотите, Журден?

- Три тысячи реалов.

Всеобщий гул разочарования прокатился по залу. Цена была непо­мерно высокой.

- Ну и шкуродер! - процедил сквозь зубы Ларсен.

- Зато она этого стоит! - ответил ему Эстридссон.

- Эх, хороша! - в восхищении качал головой Анри де Шато, а Ри­чард Бультон с надеждой посмотрел на отца, которой переводил взгляд с девушки на сына, с сына на девушку.

Ренальд, прикусив губы, наливал вино, а Сантина вниматель­но разглядывал пленницу.

- Родичей не имеет, уже сирота! - сострил Журден. В зале раздался смех.

- Я беру! - вскочил капитан «Бестии» ван Вайн.

- Нет, я! - выступил в ответ Антуан дю Пюис, приятель и первый помощник Франсуа  Олонэ.

- Две триста! - крикнул ван Вайн.

- Три двести! - перебил его дю Пюис.

- Три триста! - прогудел капитан «Орла» Бристоль.

- Три пятьсот! - вмешался Мурена.

- Три пятьсот пятьдесят! - попытался  приостановить стремительный рост цен Галеаццо.

- Черти полосатые! - вскричал в восхищении Анри де Шато, обращаясь к шевалье. - Вы только посмотрите на нашего капитана!

Ренальд не ответил. Мрачный, он нехотя тянул вино и хмурил свои темные брови. Ему с самого начала не понравилась эта про­дажа. Он интуитивно, каким-то особым чутьем чувствовал, что без крови торг не закончится. Либо он, Ренальд, сорвется, либо случиться что-то страшное.

- Три шестьсот! - опять дю Пюис.

- Четыре тысячи! - перекрыл всех Якобс.

- Четыре пятьдесят! - крикнул дю Пюис.

- Четыре сто! – Якобс.

- Четыре сто пятьдесят! - снова крикнул дю Пюис.

- Четыре двести! - отозвался Якобс.

- Четыре пятьсот! - вмешался в их торг Сантина.

Все взоры обратились к нему.

- Ты что, хочешь её купить? - изумился де Шато.

- Да, она мне нравиться.

- Четыре пятьсот двадцать! - Якобс.

Дю Пюис молчал. По всему было видно, что он вышел из игры как и многие другие претенденты.

Во внезапно павшей на зал тишине было слышно, как кто-то сказал:

- Конечно, девушка прекрасна, но надо быть сумасшедшим, чтобы платить за неё такие деньги.

- Четыре шестьсот! - сказал  Сантина небрежным, столь уверенным голосом, что все поняли, что этот незнакомый никому красавец выложит еще столько же за девушку, но не уступит её голландско­му капитану. Понял это и Якобс так как с возгласом:

- Нет! Она будет твоей только через мой труп! - вскочил из-за стола.

- Вы желаете драться? - холодно спросил Гюи.

- Да! - в ярости отрезал голландец.

- Якобс, вы что затеяли? - вмешался Мигель.

- Не мешайте им, адмирал, пусть сами разбираются, - проговорил Журден. Его поддержали и другие. Мигелю осталось лишь пожать плечами, тем более, что на Тортуге дуэли и поножовщина были обыденным делом, а Галеаццо заверил адмирала, что Гюи без труда одолеет соперника.

- На чем у вас сражается в подобных случаях? - опросил Сантина у Дика.

- На ножах или рапирах.

- Хорошо! Я принимаю ваш вызов! - встал Гюи и к величайшему изумлению друзей достал не рапиру, а кинжал.

- С ума сошли! - встревожено зашептал Бультон графу. - Якобс непревзойденный мастер кинжального боя.

- Надо было выбирать рапиру, в фехтовании голландец послабее! - поддакнул Ларсен, но Гюи не обратил на советы ни малейшего внима­ния. Во-первых, выбор был сделан, а менять оружие дворянину не к лицу, во-вторых, граф сам желал сражаться на ножах, и если, сла­ва Якобса не была преувеличена, то сразиться с ним Гюи была вдвой­не интересно.

- Стоп! - вновь вмешался Мигель. - Оружие должно бить одинаковым. Лефлер, дайте им свои кинжалы.

Лефлер, адъютант Пьера Француза, знаменитый тем, что его кин­жалами сражалось пол-Тортуги, подал кинжал Якобсу и такой же Сантине.

Соперники вышли на помост. Виновницу поединка отвели в сто­рону и оставили под охраной моряков Журдена. Она с ужасом смот­рела на противников. Оба рослых, великолепно сложенных молодых человека хоть на кого могли произвести впечатление. Дьявольский огонь, горевший в глазах одного из них, говорил, что это сильная, упорная и жестокая натура, не останавливавшаяся ни перед чем для достижения цели. Вот и теперь, не имея достаточно денег или не желая их тратить, он решил в поединке завоевать приз. Молодое, очень красивое лицо другого, так легко сорившего деньгами, выражало легкомысленную беспечность, озорство и выдавало в нем балов­ня судьбы, которому все удавалось в жизни. Однако и у него девуш­ка не видела смирения и добродушия. Из двух соперников один был наглый озорник, сорвиголова, а другой - надменный гордец.

Противники, держа кинжалы лезвием от большого пальца, встали друг против друга. Глаза Якобса пылали злобой и ревностью. Сантина, напротив, был совершенно спокоен.

Зал гудел, как растревоженный улей. Мнения публики разделились. Несмотря на то, что Якобс был свой, местный, а Сантину видели впервые, большинство желало победы незнакомцу, хотя в душе сильно сомневалось в этом. Заносчивость и надменность голландца настроили против него большинство населения острова. Его ненави­дели и боялись, особенно после того, как он сразил в поединке луч­шего мастера кинжального боя Тортуги, флибустьера Шарля Каскаде­ра, по кличке Финка, который до Якобса зарезал в подобных схват­ках двадцать семь человек. И только новички в Кайоне, такие, как д'Эгль, де Шато, Галеаццо, могли верить в победу графа.

- Можно начинать! - разрешил Мигель.

Якобс начал медленно ходить вокруг, выбирая момент для нападения. Гюи остался на месте. Он только поворачивался лицом к врагу, го­товый в любой момент уйти от удара. Вот Якобс сделал обманное движение, словно желая нанести удар.  Гюи молниеносно отпрыгнул назад. Якобс был удовлетворен; он выяснил, что хотел. Реакция и прыгучесть противника были отменными, поэтому голландец начал «плести кружева». Он долго кружил вокруг Сантины, не делая никаких нападений, тем самым он хотел притупить бдительность графа и внезапно нанести ему смертельная удар. Гюи зорко, с удвоенной осторожностью, следил за движениями  голландца, сознавая, что Якобс грозный соперник и победить его будет нелегко. Так же, как и голландец,  Сантина не спешил нападать, предпочитая ожидать атаки противника, во время которой он смог бы поразить его встречным ударом. Такая тактика ведения боя таила в себе боль­шую опасность и требовала хорошей физической подготовки, и боль­шой выдержки. Малейшее неточное движение могло оказаться роко­вым. Для горячих, вспыльчивых людей подобный метод ведения кинжального боя не пригоден, но хладнокровные и расчетливые могут с успехом его применять. Гюи был достаточно уверен в себе, чтобы не лезть на рожон. Но и Якобс придерживался подобной такти­ки, и бой, к большему неудовольствию зрителей, затянулся. Неко­торые, самые нетерпеливые из присутствующих, стали было роптать на «медлительность и трусость» сражающихся, но  Мигель так гроз­но посмотрел в их сторону, что у них пропало всякое желание раз­водить смуту.

Наконец, голландец не выдержал и рванулся вперед, выбрасывая при этом перед собой руки. Сантина великолепным прыжком ушел в сторону и нанес контрудар, но тоже неудачно.

Публика, так долго ждавшая активных действий, одобрительно зашумела, обсуждая выпады и реакцию противников. Оживились и пьяницы: нашелся повод для тоста. Многие пили в честь будущего победителя; некоторые бились об заклад - равнодушных в зале не было. Разве только Ренальд, меланхолично тянувший вино и со скукой смотревший на дуэлянтов: шевалье был уверен в друге - сам его обу­чал.

Казалось, неудачные нападения напомнили молодым людям об осторожности. Они вновь закружили в смертоносной пляске. И опять в игре нервов, терпения и расчета первым сдался Якобс, но его великолепный прыжок опять не достиг цели, так как Сантина ловко вывернулся. В конце концов, очередной промах привел Якобса в ярость, и голландец решительно ринулся на Сантину. Гюи ушел. Не раздумывая, Якобс бросился в новую атаку. Ещё и ещё раз... Потеряв терпение голландец стремительно напирал на Сантину, беспрерывно делая на него нападения. Гюи ловко уходил от ударов, каждый раз отпрыгивая назад. И когда, казалось, ещё пара прыжков - и Гюи вылетит за помост, чего и добивался Якобс, так как это было равносильно поражению, Сантина неожиданно для всех, и в пер­вую очередь для противника, остался на месте. Ударом левой руки он сбил в сторону вооружению руку капитана, а взмахом правой направил кинжал в живот делавшего выпад вперед голландца. Остановиться Якобс не мог, отбросить руки графа не сумел и поймал своим телом лезвие врага. Кинжал графа глубоко вошел в солнечное сплетение  голландца. Глаза Якобса закатились от боли, и он тяжело повалился на помост. Публика ахнула. Шелковый камзол Якобса быстро темнел, заливаемый кровью. Голландец был убит наповал.

Победа Сантины вызвала в зале бурю восторга. Многие вокочили с мест: пили за победителя. Некоторые бросились его поздрав­лять. Первым подле Гюи оказался Лефлер, адъютант Пьера Француза, которой по причинам личного свойства ненавидел Якобса.

- Молодец! Честно побил! - воскликнул Лефлер, обнимая графа. За ним подоспели Бультон, д’Эгль, де Шато, Ларсен и другие, друзья Гюи или враги Якобса. Все они поздравляли Сантину с победой, восхищались его ловкостью, его мастерством.

Но графу 6ыло не до них. Поспешно высвободившись из объятий друзей и сторонников, Гюи подошел к Журдэну.

- Она моя?

- Деньги. - последовал лаконичный ответ.

- Пожалуйста! - Гюи вручил Журдену кошелек со ста пятьюдесятью пистолями и добавил к ним еще тридцать золотых монет.

- Забирайте, - разрешил капитан и как бы между прочим заметил:

- Вы нажили опасных врагов. Команда «Забияки» обожала своего капитана.

Граф пропустил предупреждение Журдена мимо ушей: врагом больше, врагом меньше - ему ли, Сантине, бояться их? Гюи спе­шил к прекрасной пленнице, которая встретила его испуганным взглядом. Несколько мгновений граф смотрел на девушку, точно желая запечатлеть ее черты в своей памяти, а затем обернулся к неведомо откуда взявшемуся рядом боцману фрегата.

- Бомарш, доставьте ее на корабль и заприте в моей каюте.

- Будет сделано, мой господин. Девицу доставим в целости м сохранности. Тут есть несколько наших ребят, они помогут.

- Отлично! - проговорил Гюи, и, оставив девушку на попечение Бомарша и его матросов, отправился к столику Мигеля, куда его настойчиво приглашал Кроатье, адъютант грозного флибустьерского адмирала...

 

                                       ПЛЕННИЦА...

 

- Гюи, - хмуро говорил Ренальд, тяжело дыша прямо в лицо друга, - если ты сделаешь ей что-нибудь плохое, у меня не будет больше друга.

Этот разговор происходил вечером того же столь богатого событиями дня на борту фрегата, куда вернулись друзья, желая приодеться на торжественный прием, устроенный д’Ожероном. Шевалье остановил товарища у двери его каюты, желая высказать ему свое мнение о происходящем.

- Что ты в самом деле, - улыбнулся Сантина. - Скажи, разве я когда бесчестил женщин или брал их силой? Нет. Они сами ко мне приходили. И эта придет, дай только срок. Да и зачем я...

- Я все сказал, Гюи! - перебил графа Ренальд, резко повернулся и пошел прочь.

- М-да, - покачал головой Сантина, - бедный Ренальд. Твое благородство порой раздражает даже меня. Но обижаться на друга! – Гюм сдвинул плечами. - Тем более из-за женщины! Но, пойдем, познакомимся.

И граф толкнул дверь своей каюты. Девушку он застал у окна: она сидела за столом и грустила. При появлении Сантины встала и посмотрела на него своими огромными, насмерть перепуганными, темными глазами. Граф слегка прищурился, разглядывая свое достояние, ту, что отныне по всем законам флибустьерской Вест-Индии была его рабыней,  и с которой он мог поступить, как ему заблагорассудится.

Девушка имела особенный тип, чрезвычайно редко встречающийся  красоты. Чистый лоб, тонкий, изящно очерченный нос, прямой подбородок, нежный круглый овал лица, характерные для уроженок Флориды мягкие, пушистые волосы, были красивы, но ничем особенным не отличали пленницу от таких же красивых, ранее встречаемых Сантиной девушек. А выделяли, подчеркивали, едва ли не составляли основу красоты девушки её глаза. Огромные, чудные, они были прекрасны. Никогда до встречи с креолкой Гюи не видел подобных глаз. Их  величина и выражение - вот что притягивало и притягивало мужской взор. Когда граф смотрел в глаза юной креолки, ему казалось что он проваливается в бездонную, черную пропасть. Он пытается сопротивляться, а они смеются, издеваются, точно говорят ему: 

- Тщетно, не трать силы, не устоишь!

Они гипнотизируют, тянут к себе с неслыханной силой, словно предлагают:

- Что же ты стоишь, что же ты теряешь время, иди же, иди же сюда!

- Что за наваждение? - думал Гюи, отводя от девушки взор. - У неё глаза, как магнит. А ведь сейчас она смотрят на меня с ненавистью и страхом, она боится меня. Что же будет, когда ей захочется моих ласк и она начнет петь своими глазами любовные песни? Тьфу, дьявол, вот так девчонку купил! А, впрочем,  о чем речь? Радоваться надо. Ведь она будет моей и только моей!

И Сантина с усмешкой взглянул на пленницу. Девушка содрогнулась, попятилась , а, достигнув стены, затрепетала  всем телом. И все это в полном молчании. Ни звука не сорвалось с её алых, как коралл, плотно сжатых губ. Впрочем, слова и не требовались. Затравленные глаза девушке говорили красноречивее всяких слов.

Они просили, они молили его о пощаде. Они словно напоминали графу: не забывай, ты же дворянин, ты воспитанный, светский человек, тебе не к лицу манеры и обычаи невежд - пиратов, людей без совести и чести. Помни, перед тобой женщина униженная, беспомощная дворянка. Так будь же великодушен. Не позорь сословия, своего родового имени мерзким насилием. Не оскорбляй беззащитную пленницу, волею судьбы отданную в твои руки. Будь мужчиной, будь человеком.

Граф явственно прочел в её прекрасных глазах этот душевный стон, эту немую просьбу и... дьявольски ухмыльнулся.

Ухмылка - страшный намек на положение девушки, вывела креолку из равновесия.

- Что же ты стоишь, что робеешь? - заговорила она, мешая от волнения кастильские слова с каким-то местным наречием и, стараясь придать голосу как можно больше презрения.

- Иди, бери меня, ведь это нетрудно. Я всего лишь слабая женщина и не смогу оказать тебе большого сопротивления. Да и что моё сопротив­ление для тебя, привыкшего брать с бою города, крошить стены, разбивать головы своим собратьям? Чего же ты ждешь? Чего боишься? Ведь ты же бесстрашный ладрон, завоевавший меня в поединке, и я твоя законная добыча. Бери меня, никто тебя не осудит, если ты применишь силу к строптивой девчонке. Я ведь принадлежу тебе, и никому другому. Ты взял меня с бою и никто не .усомнится в твоих правах на жалкую, ничтожную рабыню. Чего же ты смотришь, чего же ты ждешь, тебе же не впервой лить кровь и брать силой понравившихся женщин. Так смелее же, не трусь!

Гюи с большим интересом выслушал речь взволнованной креолки и с насмешкой ответил.

- Я не стану опровергать ваши слова, хотя не все, что вы сказали, правда. Зачем? Не стоит. К чему пустые разговоры о частностях, если вы правы в главном: мне нетрудно будет вас взять, и я это сделаю.

Девушка побледнела, а Сантина хитро улыбнулся и сделал шаг к пленнице.

- Если ты прикоснешься ко мне, ты умрешь! - прошептала креолка побледневшими губами.

- В таком случае я приглашу друзей, пусть они позабавятся! - насмешливо предложил Сантина.

- Я убью всякого, кто коснется меня! - поправилась креолка, едва не падая от ужаса в обморок.

- О! Это другой разговор! - довольно воскликнул Гюи, снимая с себя ремень, на котором висел кинжал. Глаза девушки от ужаса стали ещё огромнее, но Сантина не видел этого: он укорачивал пояс до нужной ему длины. Закончив необходимые приготовления, Сантина насмешливо посмотрел в глаза пленницы:

- Я не хочу, чтобы вы считали меня трусом, а в доказательство, что я не боюсь смерти...

Гюи быстрым движением обхватил девушку за талию, притянул её к себе и, воспользовавшись моментом, когда она вскинула для отпора руки, быстро застегнул ремень у неё на поясе, после чего отпустил.

- Это вам для защиты от таких нахалов, как я! - с издевкой сказал Сантина креолке, показывая на кинжал, за рукоять которого в панике схватилась девушка, и направился к выходу. По дороге прихватил свое платье, в котором намеревался идти к д’Ожерону, и шпагу, но у двери остановился, посмотрел на ошеломленную, все еще не пришедшую в себя девушку и спокойно заметил:

- Спите спокойно, прекрасная недотрога. Для большей уверенности можете закрыться.

Граф бросил на кушетку ключ и добавил:

- Если ночью кто вздумает к вам ломиться, не стесняйтесь, кричите погромче. Вахтенные находятся по соседству и прибегут на помощь. Если понадоблюсь я, знайте, меня зовут граф Гюи Сантина. А ваше имя?

- Мерседес Вальекас, - еле слышно прошептала девушка.

- Отлично, мадемуазель, будем знакомы. Да, кстати, я слышал, мой квартирмейстер приобрел специально для вас рабыню - эфиопку. Я сейчас пришлю её, так вы уж, будьте добры, не побрезгуйте, примите её в дар! Честь имею! - граф рассмеялся и вышел, оставив креолку отгадывать, что кроется за столь необычным для ладрона поведением её владельца.

У дверей каюты Гюи застал Гринвольдо, который, видимо, подслушивал, и первым  делом вручил ему свой костюм с приказом нести его в каюту шевалье, а сам Сантина пошел распорядиться относительно рабыни дня креолки.

Ренальд, одетый в очень дорогой камзол из травчатой серебряной  парчи, густо протканной золотом (по слухам, он некогда принадлежал португальскому адмиралу, Ренальду он достался в качестве трофея), высокомерно встретил друга.

- Что вы с ней сделали, граф?

- Всего лишь пожелал спокойной ночи, - рассмеялся Гюи. - Или ты думаешь, у меня нет совести и чести?

- Прости меня, - смутился Ренальд.- У меня дурное настроение.

- Я вижу…

Гюи с помощью Гринвольдо заканчивал свой туалет, когда к шевалье заглянул де Шато.

- Вы готовы?

- Да. Все в сборе, можно отбывать, - ответил за себя и за друга Гюи.

- Отлично. Гребцы уже в шлюпке.

- Тогда идем!

Молодые люди покинули каюту и направились к лодке, которая должна была отвезти их и капитана Галеаццо к господину д'Ожерону. Их провожал Гринвольдо, которого предупредили, что он головой отвечает за безопасность прекрасной креолки...

 

                                          ... И ПЛЕННИК.

 

... - Что вы, ни в коем случае! Никто этого не позволит. Скажу по секрету, полчаса назад я имел конфиденциальную беседу с господином д'Ожероном, и он меня заверил, что компания не допустит запустения своих земель. Цены на рабов останутся прежними! - говорил своим друзьям, богатым землевладельцам Эспаньолы и Тортуги, господин Вогез, чьи табачные плантации лежали в западной части французской Эспаньолы.

- Слава богу?

- Ваши слова, как бальзам на душу!

- А вы расторопны, господин Вогэз. Добиться аудиенции у его высокопревосходительства за такой короткий срок его правления...

- А что он ещё говорил?...

 

... - Изумительный наряд! - восхищался костюмом губернатора Дени Вьерзон, глава местных щеголей и вертопрахов.

- О, Париж!

- На моды двора его величества смотрим не только мы, вся Европа завидует нам.

- Еще бы ей не завидовать. Походы великого Конде и виконта Тюренна вывели наше государство в число наиболее могущественных. Кто сейчас может грозить Франции? Стюарты слабы, Германия опустошена войной, рушится мощь Испании!..

 

... - Вернулся Картава. Рассказывает, у испанцев большей неурожай маиса.

- О, это ценная новость! Вы предупредили Рауля, чтобы он держал язык за зубами?

- Разумеется! Зачем же терять верную прибыль.

- Завтра же скупим весь маис Тортуги!..

 

... - По последним сведениям, в Картахену прибыл новый адмирал,  дон Эстевано де Охеда. Местные власти дали в его честь большой прием. Адмирал заверил собрание, что в течение года очистит от флибустьеров все моря.

- Не стоит внимания! - беспечно махнул рукой Мигель Бискайский. - Пустое бахвальство! Обычное явление для морских командиров Испании, не плававших в здешних водах…

 

…- Слышали, какой скандал произошел у Моранов? - спрашивала своих подруг пышная мадам Трюдо, некогда нищенка, а ныне супруга богатейшего землевладельца с Эспаньолы.

- Нет, а что случилось?

- Их Сюзанна сбежала с каким-то нищим буканьером!

- Какой ужас!

- И куда они бежали?

- Никто не знает. Господин Моран места себе не находит от стыда и гнева, а бедняжка Ортенсия слегла от горя...

 

... - Безобразие! Куда только власти смотрят! Какие-то шалопаи ради развлечения врываются в бухту, сеют панику...

- Вы очень неосторожны, дорогой Тирон. За спиной этих, как вы выразились, "шалопаев" четыре сотни отборных головорезов. И если им намекнут о ваших непочтительных словах, я за вашу жизнь и одного мараведи не дам?..

 

… - Его светлость считает, что компания должна сыграть выдающуюся роль. Она свяжет Старый Свет с Новым! Организует бесперебойную доставку необходимых товаров во Францию из испанских и португальских колоний, - объяснял секретарь губернатора окружившим его представителям местного купечества.

- А если испанцы не позволят вести торговые операции в своем районе? - усомнился кто-то из слушателей.

- Совершенно верно. Авантюристов, купцов без хозяина, различных проходимцев они не пустят на свои рынки и не станут продавать им товары. Другое дело - наша компания...

 

... - Бесспорно, господин д'Ожерон красивый мужчина, однако и ему далеко до первого помощника «Фульмината».

- Что такое «Фульминат»?

- Фрегат из Марселя. Он сегодня бросил якорь в нашем порту.

- Ах, вы говорите о тех негодяях, что сегодня перепугали всех до смерти.

- Они вовсе не негодяи. Граф Сантина и его друзья веселые и остро­умные люди.

- О, вы уже знаете и его имя!..

 

... - Что же нам теперь делать? - спросил секретаря д’Ожерона один из купцов.

- Становитесь членами компании, и ваше будущее обеспечено. С завтрашнего дня будет открыта распродажа билетов компании, даюших право торговать от ее имени...

 

... - Просто не знаю, что делать. Мало на мою голову испанцев и наших попрошаек с оружием, так нет, ещё как назло жуки-вредители завелись, губят весь урожай на корню! - жаловался соседям плантатор с Эспаньолы...

 

... - Это вы уж слишком, господин Демилье? Я понимаю, сечь рабов необходимо. Но травить их собаками или бросать связанными в лесу совершенно ни к чему. Провинился  - убейте, но зачем излишняя жестокость! Мы же все-таки цивилизованные люди!..

 

... - Господин   Олонэ, как вы считаете, сколько заработает компания на торговле с испанцами? - подошли к предводителю флибустьеров двое купцов.

- Ни одного реала. Пока Тортуга является нашей базой, базой флибустьеров, испанцы не станут торговать с компанией. А изгнать нас компания не в состоянии, да и король не позволит. Ему это невыгодно!..

 

... - Ваше высокопревосходительство, я восхищен! - вопросом изгибался господин Мезине, чиновник по делам торговли на Тортуге,  перед д’Ожероном и его супругой, черноволосой красавицей с живыми вишневыми глазами и прямым римским носом. - Устроить такой великолепный прием, всего лишь через семь часов после прибытия в Кайон. Это великолепно. Это чудо. Для этого необходим талант большого организатора...

- Взгляни, дорогая, - обратился к жене д’Ожерон, не слушая льстивых речей подчиненного, которого в душе он уже уволил: кому нужны компаньоны при разделе прибылей? - Капитан фрегата и его офицеры. Тебе обязательно надо познакомиться с ними. Они все дворяне…

 

... - Убить такого мужчину, как капитан Якобс, из-за паршивой испанской девчонки! - жаловалась подругам молоденькая госпожа Мюси, жена служащего местной администрации, пользовавшаяся тайной благосклонностью погибшего голландца. - Только бесчестный человек способен на такое!

- Бесчестный человек!? Да если хотите знать, ваш Якобс был подонок каких мало! И граф Сантина заслуженно победил его!

- Заслуженно!? Лучше смотри, что делает твой Ларсен, а потом будешь говорить о Якобсе! - вспыхнула Мюси.

- Отчего вы ругаетесь? Якобс сам виноват: зачем лез в схватку?

- Смотрите, это он, - внезапно вмешалась в разговор мадам Эркер, миловидная дама лет тридцати.

- Кто!?

- Убийца Якобса, граф Сантина!..

 

... - Господин граф, господин барон, разрешите представить вам мою супругу, Маргариту д’Ожерон, урожденную Куртре? - подвел губернатор свою красавицу жену к офицерам «Фульмината».

- О, мадам происходит из столь знатного семейства!..

 

...  - Кто этот брюнет в бирюзовом камзоле?

- Где вы его видите?

- Рядом с губернатором и его супругой.

- А, этот! Барон де Шато, офицер фрегата «Фульминат», а рядом с ним граф Сантина и шевалье д'Эгль. Неразлучная троица, наделавшая столько шума сегодня днем.

- Так это они?

- Они...

 

... - Как он прекрасен! - восторгалась красотой Сантины мадемуазель Трюдо

- Говорят, во Франции ему отбоя не было от поклонниц! - заметила её подруга мадемуазель Демилье.

- Уверена, что то же будет в здесь!

- Ты так говоришь, точно уже в рядах его поклонниц.

- А ты разве нет?..

 

... - Негодный! - отчитывала супруга губернатора графа Гюи Сан­тину в пустой, смежной с гостиной, комнате. - Вы думали, я не узнала вас, забыла за эти годы!

- Извините, Марго, не мог же я при вашем супруге показать всем, что знаком с вами.

- А разве Бертран вас не узнал?

- Ничуть.

- Ваше счастье, граф.

Сантина снисходительно улыбнулся.

- Ошибаетесь, Марго, ваше!

- Вы так вверены в себе? - лукаво склонила голову супруга губернатора. Гюи ответил утвердительно.

- Что ж, идемте! - предложила женщина и решительно направилась во внутренние покои дома.

Сантина подозрительно посмотрел на хозяйку, положил руку на рукоять рапиры и, готовый к любым неожиданностям, пошел следом. А госпожа д’Ожерон, словно задавшись целью поиздеваться над са­моуверенным офицером, вела его такими темными переходами, что Гюи почти ничего не видел, полностью ориентируясь по звуку шагов и голосу красавицы, которая время от времени подсказывала, где поворот, а где ступеньки. Чертыхаясь к проклиная про себя свое хвастовство, Сантина шел в неизвестность. Нет, он не боялся возможной засады. Его смущало другое. Если он погибнет, друзья никог­да не узнают, где и как это случилось, а значит, не смогут и отом­стить. А это плохо, не по-рыцарски! Хотя… Разве может его, такого красавца, завести в засаду женщина, влюбленная женщина!? Правда, три года назад в Париже он бросил ее…

Коридор внезапно окончился, и граф оказался в большой комна­те, убранной наспех, но с королевской роскошью. А шитые золотом  занавеси, ниспадавшие на  широкую постель с резного, с затейливым узором, полога, что смутно выступали при тусклом, неровном свете ночника, говорили о назначении комнаты.

- Спальня хозяйки? – подумал Гюи и  нахмурился. - Зачем мы здесь?

- Вы не догадываетесь? – показала свои ровные, красивые зубы мадам д’Ожерон и полными сильными руками обвила шею графа.

- Неужели ты так быстро забыл Париж, и ту чудную ночь. Нашу ночь! - горячо шептала она прямо в лицо озадаченному Сантине.

- Не забыл! - буркнул Гюи и попытался освободиться из женских объятий.

- Думаешь сбежать? Как тогда, - по своему расценила его движение Маргарита и уверенно качнула головой, - и не надейся, не отпущу. Сегодня я хочу быть с тобой – и я добьюсь своего!

- А если кто войдет? – встревожено спросил граф.

- Вам же все нипочем! - уколола хозяйка.

Других вопросов не последовало. Подхватив красавицу на руки, Сантина понес ее к постели...

 

… - Барон, вы не видели Сантину? - подошел Ренальд к Анри де Шато, который рассыпал комплименты госпоже Обри, очаровательной блондинке лет двадцати, пользуясь отсутствуем ее супруга, застрявшего за карточным столом. - Я его уже минут десять ищу!

- Напрасно теряете время, шевалье. Бьюсь об заклад, граф уже в будуаре какой-нибудь дамы, в отличие от нас, грешных.

И Анри бросил красноречивый взгляд на свою даму.

- Вы слишком нетерпеливы, сударь, - нисколько не смутилась мадам Обри.

- Нет, это вы богиня красота...

Ренальд не стал им мешать и отошел в сторону, к столику с вином.

 

… - Где мадам? - обратился с вопросом правитель острова к ми­ловидной брюнетке по имени Лора, которая исполняла обязанности слу­жанки госпожи д’Ожерон.

- Ей немного нездоровится, и она пошла к себе прилечь, - охот­но пояснила Лора, памятуя наставления хозяйки: заморочить голову господину д’Ожерону и не допустить его в спальню.

- И долго она намерена лежать?

- К концу приема госпожа выйдет проводить гостей.

- Как только мадам появится, предупредите меня. Надеюсь на вас, Лора! - сказал его превосходительство и направился к группе гостей, которые собрались вокруг Пьера Пикара послушать о послед­нем походе; среди них находилось несколько дам с эффектной внешностью…

 


… - Когда мы увидимся? - вытянулась на постели мадам д'Ожерон.

- Когда вам будет угодно! - ответил Сантина, застегивая камзол.

- Послезавтра, в это же время, - предложила хозяйка и лениво пояснила, - Я буду вас чередовать. Один день вы, другой мой муж...

- Спасибо за признание! - скрывая досаду, поклонился Гюи и направился к выходу.

- Куда вы? - остановил его насмешливый голос любовницы.

- Ах, да, я совсем забыл, что впереди запутанный коридор. - Граф посмотрел на смеющуюся Маргариту.

- Как мне отсюда выбраться?

- Можете через окно... если вас не пугают собаки! - доба­вила госпожа д'Ожерон, едва Гюи занес ногу в оконный проем.

- Это уж слишком! - рассердился граф, затворяя окно. - Немедленно одевайтесь и выводите меня из этой западни.

- А если я откажусь? - грациозно изогнулась Маргарита, лю­буясь очертаниями своего обнаженного тела.

- В таком случае, я остаюсь у вас ночевать! - решительно зая­вил Сантина и снял перевязь.

- О, нет. Только не это! - испуганно вскрикнула госпожа д'Ожерон, легко, словно серна, вскочила на ноги, накинула на себя платье и пошла к выходу.

- Идемте...

 

... - Милый Гюи, вы забыли правило куртуазной любви15! - де Шато дружески похлопал графа по плечу.

- О, чем вы? - с досадой посмотрел на товарища Сантина.

- Любовная заповедь гласит: «Никто не должен иметь сразу двух любовниц!». Сегодня вы нарушили её. Вы были у женщины в то самое время, когда прекрасная испанка ждет вас на корабле.

- Вы пьяны, Анри, и поэтому говорите чепуху! - нахмурился Гюи. Ему не нравился фамильярный тон подвыпившего товарища, а ещё больше не нравилась наблюдательность де Шато или, может, собственная неосторожность? Может, они с Марго допустили оплошность и все уже знают об их связи?

- От вас разит дамскими духами, милый граф. А, насколько я заметил, таким сортом на Тортуге душится только мадам д’Ожерон. Ренальд, подтвердите. - Анри хлопнул по спине молчаливого шевалье.

- Барон, - лениво повернулся к де Шато Ренальд,- вы не умеете пить, ещё меньше вы умеете себя вести. Предупреждаю вас, не смейте прикасаться ко мне. Я не выношу этого.

- Ого! - остановился де Шато, пытаясь в ночной тьме нащупать рукоять рапиры.

- Успокойтесь! - врезался между ними Сантина.

- Анри! - Граф взял де Шато под руку. - Скажите, кто ещё стоял подле вас перед нашим уходом?

- А-а! - Лицо барона расплылось в широкой улыбке. - Мадам Обри. Вы знаете её. Ей оборвали юбку при бегстве...

- Вы считаете, она что-нибудь заметила? - перебил де Шато Сантина.

Анри понимающе подмигнул графу.

- О, нет, что вы! В зале было очень душно. Я сам  услышал запах духов только когда мы вышли на улицу, и ветер подул в мою сторону.

- Благодарю вас, барон!

- Простите, за что?..

 

                              ПЕРВОЕ УТРО В КАЙОНЕ.

 

Мрак быстро рассеивался. Кайонская гавань голубела все сильней и сильней, пока не разлилась лазурной синевой спокойных вод залива. Тихие, кристальной чистоты, они лениво покачивали на своей поверх­ности могучие галионы, многопушечные флейты,  легкие барки и быстро­ходные пинассы - спящие корабли знаменитых пиратских атаманов, - рыцарей наживы, разбоя и грабежа.

Стремительные посланцы всплывшего из-за горизонта солнца золотили борта кораблей, расцвечивали живописные наряды вахтенных, окрашивали в яркие, кричащие цвета экваториальных тропиков прибрежную растительность и тихую, еще безлюдную приморскую часть города. День, ослепительный и жизнерадостный, щедрый и ласковый - на юге он занимается почти мгновенно - настойчиво стучался в закрытые ставни окон и закрытые глаза спящих. Но нет желающих откликнуться на его призывы - еще слишком рано. Царство сна и тишины еще господствует над городом. Только птицы звонким гомоном, песнями и криком приветствуют утреннее светило, да бездомная собачонка вскочит, раз, два тявкнет, недовольная, что разбудили, и медленно побредет к ближайшей мусор­ной куче - искать себе завтрак.

Потягиваются, сладко позевывая, вахтенные: скоро смена, самая трудная часть вахты позади, - да еще четверо моряков с фрегата «Фульминат» дружно опускают весла в зеркальные воды залива. Они на шлюпке направляются к берегу. На носу шлюпки стоит Ренальд, надушенный и чистый. Он внимательно осматривает береговую линию, в руках у него лот, которым лейтенант время от времени измеряет глубину бухты. Шевалье поручили важное задание: подобрать в гавани место, пригодное для кренгования «Фульмината». Поручение очень ответственное, так что Ренальд поднялся чуть свет. Он хочет обмерять бухту в спокойной обстановке, в тиши, когда дневная сутолока кораблей и лодок ещё не вспенила воды гавани.

И вдруг громкий женский крик о помощи разрывает тишину волшебного утра, на миг смолкает. Вместо него до спящих на рейде кораблей доносятся неясные мужские голоса. А затем вновь крик женщины, теперь уже полный боли, сотрясает воздух. Он несется от таверны «У Французского короля», распугивая чаек, разжигая любопытство нищих, которые начинают сползаться к месту его возникновения; срывая с теплых постелей рядовых членов экипажей, их командиров и жителей прибрежных районов. Разом поднимают подзорные трубы вахтенные офицеры, сбегаются к гакаборту их подчиненные - в надежде разобрать сквозь предрассветную дымку тумана, который легкой пеленой стелется над водой, что же творится на берегу.

На палубу «Фульмината» выскакивают полураздетые моряки и офицеры.

- Что происходит, Рабле? - спрашивает Галеаццо вахтенного офицера. Капитан на ходу застегивает портупею. Вот уж воистину талант - быть всегда наготове. Многие из команды успели натянуть только штаны, а их капитан уже при полном параде, разве только не брит да без шляпы.

- Какие-то парни бьют у таверны проститутку! - хладнокровно поясняет Рабле, надменно скрестив руки и всем своим видом показывая полное безразличие к происходящему. Какой пустяк: кто-то где-то кого-то бьет. Обычная картина в припортовом районе, не касающаяся боевых кораблей и их офицеров. Однако не все рассуждают подобным образом. Удивленно оглядывается по сторонам Гюи. Он тоже успел одеться, но по соображениям личного характера: неудобно представать перед глазами прекрасной пленницы в нижнем белье. Наконец граф обращается к вахтенному матросу:

- Пьер, вы не видели шевалье?

- Видел, ваша светлость. Господин д’Эгль еще час назад уплыл к берегу: искать место для кренгования.

Но граф не слышит последних слов матроса. Издав нечленораздельный гневный возглас, он бежит к фальшборту и спускается в маленький тузик, привязанный у корабля. Удар кинжала - и Гюи, что есть силы, гребет к берегу. Он спешит. Он первым из команды фрегата понял, какая опасность грозит шевалье. Ренальд на берегу, там, где драка. А шевалье не из тех кто пройдет равнодушно мимо места, где обижают слабого. Ренальд обязательно вмешается, начнет разбираться, а если выяснится, что обижают несправедливо, то берегись, обидчик!.. А что будет, если Ренальд вмешается в события у таверны, Гюи не думал; он видел: «У французского короля» не меньше десятка голландцев Якобса, - значит, быть схватке. Ведь Ренальд горяч и его не смутит численность противника. Надо выручать друга!

И граф ринулся к берегу, провожаемый удивленными взглядами команды и Мерседес, которая, зябко поеживаясь и кутаясь от утренней свежести в тонкую шаль, только что вышла на палубу в сопровождении темнокожей служанки.

Первым опомнился боцман. Он громко скомандовал:

- Всем, кто с оружием, грузиться на баркас!

Слава Господу, его вчера не поднимали на борт. Оставили внизу. Точно чувствовали, что может понадобиться. Бомаршу тоже ясно, какая кровавая трагедия разыграется у таверны, когда голландцы увидят графа Гюи Сантину, одного, без охраны.

Капитан не отменяет приказания старшего матроса, более того Галеаццо громко приказывает артиллеристам навести на таверну и ко­рабль Якобса орудия.

Спустя несколько секунд фрегат превратился в бурлящий котел: одни бежали к баркасу, другие открывали порты и сни­мали с орудий свинцовые надульники, третьи несли ядра и порох.

У входа в таверну, закрытую в столь ранний час, собралась толпа любопытных флибустьеров, моряков торговых кораблей, охотников, нищих и разного сброда, что ночевал поблизости во вшивой ночлежке, и глазела, как два дюжих моряка творили суд и расправу. Один держал за руки девушку легкого поведения по имени Порси, а другой, старательно выбирая места, наносил резкие и сильные удары по телу несчастной, по животу, бокам, груди. Девушка извивалась, взывала о помощи. Никто не откликался. Сердца зрителей были тверже камня. Пошлые шуточки были ответом на жалобы Порси.

Да и зачем вмешиваться, прерывать бесплатное представление? Посмотрели, посудачили и разошлись. Чего вступаться-то, мешать людям восстанавливать «порядок»? Пусть бьют, не меня же! - так, вероятно, рассуждал каждый. - С другой стороны, оно, конечно, можно бы и вступиться, глядишь, благодарная Порси и наградит бесплатной ночкой, да вот рискованно, уж больно крепкие парни. Вмешаешься - и сам схлопочешь по морде.

Хеленка и Рената - две девушки из таверны - единственные, кто сочувствовал терзаемой Порси, не могли оказать ей помощь, вследствие своей физической слабости. Сердце Хеленки облизалось кровью от жалости к несчастной подруге. Хеленка просила, умоляла, взывала к человечности знакомых моряков. Тщетно. Флибустьеры отмахивались от назойливой девушки.

- Пусть бьют, нам какое дело!

- Раз бьют - значит заслужила!

- Не умрет твоя Порси; полежит с недельку и встанет. Она ведь как кошка - живучая.

- Правильно делают, что бьют, не будет ломаться, когда моряк требует удовольствия!

И лишь в одном, зрители вмешались в избиение: потребовали у истязателей оставить в неприкосновенности лицо Порси. Женщин на острове было мало - всем не хватало. А кому нужна проститутка без зубов или со сломаным носом?

Бурей вломился в толпу Ренальд, бесцеремонно растолкал зевак, подскочил к бьющему, схватил его за руку и крутанул изумленного моряка так, что тот оказался на земле. Второй бросил Порси и угро­жающе двинулся на Ренальда.

- Эй, ты!

Точный и быстрый выпад шпаги шевалье: рука противника повисла плетью.

Зрители загудели, заволновались: дело принимало кровавую окраску.

- Ты что? - ошалел моряк, зажимая рукой рану.

- Не надо измываться над слабыми! - вызывающе пояснил Ренальд, и повернулся лицом ко второму, который с проклятиями поднимался с земли.

- Она оскорбила нас! - заявил раненый, а его товарищ с угрозой добавил.

- И ты тоже! А на Тортуге оскорбление смывается кровью!

Ренальд пренебрежительно усмехнулся на угрозу, а раненому ответил.

- Оскорбила - убей! А бить не смей! Смерть лучше бесчестия!

- Ого!

- Вот это да!

- Вишь, щедрый выискался! - понеслось со всех сторон.

- Тю на тебя! - всплеснув руками какой-то моряк. - А кто ж будет удовлетворять наши потребности, если мы, следуя твоим советам, перебьем всех шлюх?

- Наловите у испанцев. - нашелся шевалье. - У них этого добра хватает.

В толпе раздался одобрительный смех.

- Ай да парень!

- Молодец!

- Голова!

Но не все восприняли с восхищением поступок и речь Ренальда. Смутное, угрожающее и пока неясное волнение нарастало в группе голландских моряков. Зажимал рану и угрюмо косился на шевалье раненый. Сжимая саблю, злобно скрежетал зубами его товарищ. Он жаждал мести, но его удерживали трое моряков «Фульмината», которые с воинственным видом стояли за спиной своего офицера.

Хеленка и Рената, с благодарностью поглядывая на шевалье, осторожно поднимали с земли плачущую Порси.

Внезапно среди голландцев произошло движение: самый наглый из них по имени Ард Каун выступил вперед.

- Бросьте эту падаль! - потребовал он у девушек. - Пусть подыхает.

И для убедительности пнул Хеленку ногой в бок. Девушка ахнула и повалилась на землю, увлекая за собой подруг.

Ренальд принял вызов. Сверкнула в лучах восходящего солнца шпага и со скрежетом скрестилась с саблей голландца. Обманный выпад - и Каун с воплями полетел на землю: шевалье проколол голландцу бедро.

Крик восторга и самая пошлая ругань наполнили воздух.

Взметнулось вверх полтора десятка клинков - приятели раненых обрушились на четверку французов. Последние мужественно приняли удар, и алые капли крови окрасили мостовую. Шум битвы и воинственные крики сражающихся наполнили окрестность.

Перепуганные девушки еле выбрались из свалки, причем не без потерь. У Порси оказалась расцарапанным плечо. Не в меру горячий голландец задел его своим клинком: метил заколоть девушку в соответствии с рецептом шевалье, да Ренальд, вопреки своим же советам, не позволил. У Ренаты вырвали большой клок юбки, последнее уже просто из озорства.

Зрители, единодушно вставшие на сторону французов, так как их было меньшинство, а их смелость импонировала, восторженным ревом встречали каждую неудача голландцев и их союзников.

Несколько минут бой шел на равных, но постепенно, несмотря на все искусство Ренальда и мужество его моряков, победа стала склоняться на сторону голландцев: сказывалось их численное превосхо­дство. Один из матросов фрегата был ранен и скрылся среди зрителей, другой, оглушенный могучим ударом, распростерся на земле. Казалось, еще немного и неправое дело восторжествует, а шевалье дорого поплатится за свой дерзость.

И тут появился Гюи. Его смелое вмешательство молниеносно изменило картину боя. Два удара - два голландца на земле. А крик Арда Кауна, который зажимая платком рану, выползал из свалки. - Ребята, убийца капитана! – привлек к графу внимание моряков «Забияки». Оставив в покое Ренальда и его товарища, голландцы дружно наброси­лись на Сантину. Графу пришлось спасаться бегством. Впрочем, это было не постыдное бегство труса с поля брани, а хитроумный бег, сродни тому, который за две тысячи дет до описываемых событий применил Гораций в схватке с братьями Куриациями. Опрометчиво ринувшиеся в погоню голландские моряки быстро убедились, что убегающий граф более опасен, чем если бы он сражался лицом к лицу.

Отменный фехтовальщик и превосходный бегун, граф легко оторвался от своих преследователей. Подождал, пока группа бегущих в пылу погони растянется, и развернувшись, обрушился на самых быстрых из них. Короткий молниеносный бой - и еще один мститель за Якобса «украсил» своим телом набережную, а его товарищ в панике бежал. Остальные замедлили бег, торопливо сбиваясь в кучу, чтобы всем разом напасть на Гюи. Куда там! Граф и не думал их ждать. Развернулся и побежал, предоставляя голландцам возможность выбирать: то ли гнаться за Сантиной с более чем сомнительным исходом погони, то ли обратить клинки против Ренальда, который успел расправиться со своими противниками и теперь спешил на помощь другу.

Долго размышлять им не пришлось, так как в пристань уткнулся носом большой баркас, и три десятка вооруженных моряков с фрегата начали высадку на берег. Громкими, устрашающимися криками Бомарш и его люди возвестили о своем прибытии, дали понять товарищам, что помощь близка, и им недолго биться в одиночестве. Эффект от угроз и криков превзошел все ожидания: разбежались не только голландцы, но и зрители - никто не пожелал связываться с оголтелой, разнузданной и распаленной гневом (им не дали выспаться) шайкой матросов. Не прошло и двух минут, а у таверны «У французского короля» остались лишь девушки, Ренальд с графом, да раненые. Остальные попрятались.

С шумной радостью окружили моряки своих офицеров и главных виновниц их вылазки.

Те же, поблагодарив подчиненных за помощь, занялись делом: Гюи попытался очистить свой костюм от грязи, в которую попал в горячке боя, а шевалье присел на корточки рядом с Порси, чьи повреждения осматривали подруги.

- За что они вас? - полюбопытствовал Ренальд.

- Она отказалась пойти с ними! - ответила за подругу Рената, а Хеленка, чьи темно-карие глаза с необъяснимым волнением смотрели на шевалье, прошептала.

- Вы настоящий мужчина!

Ренальд смущенно фыркнул: он узнал вчерашнюю знакомую, что так дерзко обнимала его, и спросил:

- Далеко живете?

- Через два квартала, - пояснила Рената.

- Куадри, Матэран, проводите девушек! - велел шевалье ближайшим морякам, поднимаясь.

Хеленка и Рената одарили шевалье благодарными взглядами и подняли с земли стонущую Порси. Назначенные в помощь моряки услужливо подхватили избитую девушку под руки и повели в указанном направлении, благодарные шевалье не менее девушек: красноречивые взгляды Ренаты обещали им нечто большее, чем простая прогулка по утреннему городу.

Шевалье же отправился к своей шлюпке: его ждали моряки (их любезно, взамен выбывших из строя, предоставил боцман) и работа. Гюи и Бомарш вернулись на фрегат.

Вновь тишина воцарилась над гаванью.

Позевывая, расходились досыпать по кубрикам моряки кораблей; закрывали окна и ставни жители прибрежных домов: представление явно закончилось, и продолжения не предвидится. Только на фрегате команда задержалась, чтобы выразить свое восхищение победителям.

Первым на палубу вступил Гюи - и тотчас услышал осуждающие слова капитана.

- Какое безумие, лейтенант: в одиночку бросаться в битву. Неужели нельзя было подождать мушкетеров?

- Можно, конечно! - двинул плечами Гюи и перехватил взгляд испанки, с изумлением и теплотой взиравшей на него. Одобрение, которое читалось в глазах прекрасной Мерседес, её восхищение его легкомысленным, но смелым поступком, наполняли душу Гюи весельем и надеждой, и граф с озорством ответил капитану.

- Не всегда стоит принимать самые правильные решения. Иногда быстрая безрассудность ценнее медлительного ума. Согласитесь, капитан, опоздай я и, возможно, Ренальд был бы ранен или... Короче, я спас друга, и я удовлетворен. А правильно ли я действовал или нет, пусть господь решает.

И тут же предложил Мерседес:

- Позвольте вас проводить.

- Благодарю, не стоит! - холодно ответила девушка и скрылась в своем каюте.

- М-да, бывает! - Гюи раздосадовано посмотрел вслед испанке и направился к себе.

Капитан проводил его осуждающим взглядом:

- Непростительное легкомыслие. И это владетельный сеньор, в чьей власти тысячи человеческих душ.

Галеаццо ещё раз недовольно фыркнул и обратился в коман­де с благодарностью за службу. Рабле было приказано сделать подъем попозже, учитывая происшествие.

Когда все разошлись,  капитан некоторое время постоял на мостике, наслаждаясь прекрасным утром, а потом направился брить­ся.

 

                  ПРИЗНАНИЕ МЕРСЕДЕС ВАЛЬЕКАС.

 

Ближе к полудню. Солнце сверкает в зените. Его лучи немилосердно об­жигают землю и играют на зеленоватых волнах лазурно-изумрудного моря, что сверкает ослепительным золотом и с громким шумом обрушивается на прибрежные камни. Каскад брызг бриллиантами окутывает побережье, на ко­тором раздетые до пояса  моряки фрегата усердно сдирают моллюсков, водо­росли и прочие наросты с корпуса вытащенного на берег корабля. Капитан и боцман стоят тут же, подгоняя лентяев, выговаривая нерадивым, поощряя трудолюбивых – одним словом  - осуществляют общее руководство работами. Несколько в стороне в одиночестве скучал Гюи. Граф ждет Ренальда (тот в это время вылавливает бочку, сорвавшуюся с фрегата), чтобы вместе от­правиться в город: побродить, развлечься.

Неожиданно подле истомленного ленью и жарой Гюи появляется Мерсе­дес. На ней легкое белое платье, великолепно оттеняющее черноту густых волос и красивых бровей испанки. Платье - результат старания оборотистого Жоана квартирмейстера. Он вчера в поисках этого платья полгорода обежал.

- Господин, - с еле заметной иронией обращается к воспрянувшему духом графу прекрасная пленница, - вы позволите мне осмотреть город?

- Я охотно покажу его вам! - с готовностью предложил свои услуги Гюи.

- Мне бы не хотелось беспокоить вас. Да и не к лицу вам провожать меня.

- Почему?

- Негоже господину сопровождать свою рабыню! - вызывающе смотрит Мерседес своими огромными глазами.

- При чем тут это? - бормочет уязвленный Сантина. Но девушка не слушает его.

- Если можно, - просит она, - пусть меня сопровождают те, кто был со мной вчера.

- Я передам боцману ваш приказ! - кланяется девушке Гюи, скрывая досаду.

- Бомарш! - зовет он старшего матроса.

- Слушаю, господин!

- Госпожа Вальекас желает осмотреть город. Будете её сопровождать. Возьми с собой ребят, что были с вами вчера.

- Да, но капитан...

- Выполняйте! - прервал боцмана Гюи и успокаивающе добавил. – Не волнуйтесь, капитана я предупрежу.

- Слушаюсь, господин, - удовлетворенно крякнул Бомарш: кому не хочется бить баклуши на законных основаниях, когда вся команда трудится в поте лица.

- Благодарю! - небрежно кивает графу девушка и удаляется, надменная и спокойная.

- Ловко она вас? - подходит к графу Анри.

- Ничего! Мы еще посмотрим, кто кого, - неопределенно бурчит Гюи и направляется к капитану, но тут же останавливается. Он видит: к нему спешит человек, в котором он узнает Жоана, бывшего управляющего одного из поместий Сантины, а ныне его квартирмейстера, назначенного на эту должность за необыкновенную пронырливость и умение приобретать редкие вещи.

- Ваше сиятельство! - тонкое бледное лицо Жоана светится торжеством. - Я выполнил вашу просьбу.

Гюи встрепенулся. Еще утром он поручил Жоану подыскать и приобрести приличный домик в центре Кайона (граф желал переселить Мерседес в город, подальше от пугающей робкую девушку команды «Фульмината»). Да и о себе следовало позаботиться. Одно дело жить в тесной каюте на вечно качающемся корабле, другое - в просторных апартаментах солидного дома. О пристанище стоило подумать еще и потому, что, во-первых, в Вест-Индии графу понравилось, и он намере­вался провести в ней не меньше года, во-вторых, как истый аристократ, он намеревался устраивать у себя приемы местной знати, а для этого  требовалось помещение. Конечно, можно было просто снять дом, это обошлось бы дешевле, но Гюи привык везде чувствовать себя хозяином и потому велел не скупиться. Теперь он с нетерпением ждал результата.

- Двухэтажный особняк прямо в центре Кайона на Руа де Франс. С тыльной стороны дома небольшрй сад. Из окон второго этажа откры­вается чудесный вид на гавань.

- Превосходно! - перебил граф квартирмейстера. - Разместишь там Мерседес Вальекас. Бери сколько надо людей, и чтобы к вечеру все было готово. Капитана я предупрежу.

- Вы не хотите его осмотреть? - удивился Жоан, зная, какое значение обычно граф придает своему жилищу.

- Я посмотрю его… после, когда там поселится прекрасная креолка.

- Хорошо, господин.

- Да, вам нужны люди для работы. Идем к капитану…

Час спустя Гюи и Ренальд, отпущенные капитаном (Галеаццо смилостивился), медленно брели по пыльным, блистающим  коралловой белизной улицам Кайона. Гюи не даром рвался в город. Ему хотелось найти Мерседес, посмотреть, чем она занята, чем увлечена. Однако поиски ни к чему не привели. Девушку и ее сопровождающих найти не удалось.

Удрученные и разочарованные, возвращались на корабль друзья, когда на берегу, отливавшего бериллом, залива увидели толпу, из которой доносились плач и причитания. Заинтригованные офицеры подошли поближе и застали весьма пестрое общество. На широкой мощеной набережной давилась, желая пробиться поближе к пирсу, уйма народа. Купцы, плантаторы, несколько чиновников, моряки торговых и военных кораблей, державшиеся с вызывающей независи­мостью флибустьеры, мещане, лесорубы, охотники на зверей и охотники на людей, дезертиры и беглые рабы из английских, голландских и испанских колоний, которые нашли себе приют на Тортуге, преступники и гадалки, дамы полусвета и мошенники, ночные грабители и прочий сброд в количестве не меньше трехсот человек собрались на пристани. Они принимали кто активное, а кто пассивное (в зависимости от средств) участие в событии, которое разворачивалось у них на глазах.

- По какому случаю торжество? - спросил граф у прилично одето­го господина.

- Прибыл корабль из Франции. Привез рабов, мануфактуру, вино, - охотно пояснил тот.

- Только-то! - граф был разочарован.

- На берегу открыта распродажа рабов  и части привезенных товаров, потому и столько народа, - уточнил собеседник.

- Рабов?- заинтересовался граф.

- Это любопытно, - проронил Ренальд.

- Посмотрим! - охотно согласился граф. Гюи показалось, что в толпе мелькнула белоснежная шаль Мерседес.

- Тогда вперед? - предложил Ренальд, и офицеры стали пробиваться к молу, на котором шла торговля. А так как действовали они весьма бесцеремонно и в движениях не стеснялись, то довольно быстро про­бились к цели. Правда, многие ворчали, некоторые возмущенно оборачи­вались, но их угрозы застревали в горле, прилипали к гортани, когда они видели, с кем имеют дело. Никто не решился связываться с чело­веком, сразившим вчера лучшего бойца Кайона. Да и сверкающий, прямой и решительный взгляд карих глаз Ренальда не сулил ничего хорошего.

Без труда преодолев препятствие в виде толпы, друзья стали впереди всех. Здесь первым делом Гюи обернулся и осмотрел собравшихся в надежде увидеть Мерседес или ее спутников. Безуспешно. Девушки не было: то ли она уже покинула набережную, то ли ее скрывали чужие головы.

- Смотри, граф, смотри! - с горькой усмешкой на устах дернул за рукав друга Ренальд. - Смотри, как местные животные продают и покупают белых людей. И не просто людей, а наших французских соотечественников. Смотри и запоминай. Зрелище весьма поучительное.

Гюи резко обернулся и кинул пронзительный взгляд на мол, где разворачивались главные события. Его зорким глазам открылась неприглядная картина.

Неплохо одетый, с тщательно выбритым подбородком и длин­ными седыми усами, мужчина (судя по одежде, капитан или старший офицер, прибывшего судна) с живостью размахивал короткими волосатыми руками и расхваливал свой товар. Его маленькие, на алчном лице, глазки перебегали с одного покупателя на другого в надежде, что хоть один из них уплатит запрашиваемую цену за оставшихся рабов: двух девочек лет двенадцати, измученную жизнью, неопределенного возраста женщину и худого изможденного мужчину лет сорока.

- Господа, - возбужденно говорил торговец, - вы не смотрите, что мужчина так худ, зато он жилист и может работать, как вол. А женщина, ей нет еше и тридцати пяти, умелая вязальщица и приго­дится в хозяйстве. Я продаю недорого, господа. Прошу триста ливров за всех.

Покупатели, богатые плантаторы с Эспаньолы, с сомнением качали головами. Товар им не нравился: рабы имели слишком заму­ченный, утомленный вид. А господин Порк, жирный, рыхлый плантатор с отвисшими щеками, коротким носом и красными волосатыми руками, славящийся жестокостью, скупостью и распутством, с пренебрежением пощупал руки мужчины, заглянул ему в рот и, отрицательно покачав головой, перешел к девочкам.

- Недурная мордашка, - помял за подбородок одну из них плантатор. - Весьма недурная.

Гюи передернуло. Какая-то жирная старая развалина со скотс­ким вожделением смотрит на хорошенькую девочку, которой еще жить и жить! Страшное омерзением залило душу графа, а лицо пошло пятнами жестокого гнева. И Сантина решительно вышел вперед. Граф не мог допустить, чтобы какая-то грязная уродливая свинья (в образе человека, по ошибке данном ей богом), затащила к себе в постель такие юные, милые создания.

Бесцеремонно оттолкнув в сторону господина Порка, Гюи швырнул кошелек с необходимой суммой к ногам владельца.

- Я беру!.. Всех!

- Позвольте!.. Позвольте, сударь! - запротестовал было господин Порк. - Я не…

- Я вам не сударь! - надменно прервал плантатора Гюи, еле сдер­живаясь, чтобы не ударить в жирное лицо землевладельца. - Я граф Франции и попрошу оказывать мне соответствующее уважение!

- Не понимаю. - пролепетал растерянный господин Порк.

- Вы должны говорить мне «ваша светлость» или «ваша честь», - высокомерным тоном пояснил офицер, - возможно, тогда, сударь, (Гюи намеренно выделил последнее слово), я соизволю выслушать вас.

- Я, я тоже хочу их приобрести, - господин Порк замялся, - …ваша светлость, а закон свободной конкуренции позволяет мне надеяться...

- Убирайтесь к черту со своим законом свободной конкуренции, - взорвался граф. – И запомните, если я покупаю, никто не смеет со мной торговаться.

- Но позвольте...

- Ваше мнение меня не интересует! - Гюи повернулся спиной к потрясенному господину Порку.

Ропот пронесся среди толпы плантаторов,

- Кто чем недоволен? - спросил Гюи, с грозным видом оборачиваясь к столпам местной буржуазии. Среди разодетых богатеев мгновенно воцарилась тишина. Они подталкивали друг друга локтями, жестами и шепотом подстрекали соседей к выступлению против дерзкого дворянина, но так и не решились протестовать. Ни одного храбреца не нашлось в их рядах, кто осмелился бы в открытую возмутиться бесцеремонным и оскорбительным по отношению к ним поведением графа. Да и откуда ему было взяться? Еще в Париже, насмотревшись на тамошних буржуа, Ренальд дал им весьма меткую характеристику.

- Самые подлые и бесчеловечные негодяи, - говорил шевалье, - мошенники, мерзавцы и преступники всей мастей, не брезгующие ничем ради наживы, не имеющие ни совести, ни гордости, ни чести, готовые втоптать в грязь родных и близких, - вот кто входит в число бога­тых представителей третьего сословия.

А разве среди таких можно найти храбреца? Трудно, ох, трудно Из толпы, большинство которой составляли неимущие трудяги, бывшие рабы, должники богатеев и драчливые флибустьеры, раздались одобри­тельные выкрики.

- Так им, так!

- Топи жирных, топи!

- Хоть один нашелся!

- Молодец, парень!

- Давно пора проучить ненасытных свиней!

Зрителям явно пришлось по душе унижение самых надменных и влиятельных людей Эспаньолы и Тортуги.

Тем временем Ренальд, который расспросил купленных рабов, метнулся к капитану-продавцу и с возгласом – Негодяй! - натянул ему на нос шляпу, чем еще больше ошеломил шокированных плантаторов.

Удивился даже граф и озадаченно посмотрел на друга.

- Ты чего?

- Знаешь, кого продал этот мерзавец в рабство? - Голос шевалье звенел от возмущения. - Свободных бретонских и нормандских крестьян, которых подрядился доставить в наши североамериканские колонки и с которых получил деньги за проезд.

Лицо Гюи стало жестким.

- Это правда? - посмотрел он на работорговца.

- Ко мне, на помощь! - крикнул багровый от злобы капитан, обращаясь к группе своих матросов, которые находились поблизости, а когда те приблизились, указал рукой на шевалье и графа и потребовал:

- Взять их!

- Взять их! - как эхо повторил господин Демилье, начальник, кайонской милиции, указывая четверым своим подчиненным на Ренальда и его друга.

- Ого! - насмешливо воскликнул Сантина. - Среди вас, оказывается, есть отчаянные парни! А ну, кто первый! - и Гюи с самым решительны видом преградил путь морякам к добровольцам из милиции, которые не очень-то торопились исполнять повеление своих командиров.

- Ну, что же вы, мальчики! - измывался над ними граф. - Неужто среди вас не найдется ни одного желающего сегодня же вечером поужинать в раю с самим архангелом Петром?

- Так ты еще натравливаешь на нас своих людей, негодяй! - Рональд клинком шпаги плашмя ударил по лицу капитана. Последний с воплем повалился на камни пристани.

- Да как вы смеете бить почтенного человека! - взвизгнул господин Демилье.

- Ах, так среди вас, кроме обычных трусов и негодяев, есть еще и почтенные, уважаемые негодяи! - продолжал насмехаться Гюи.

- Да как вы смеете!

- Это неслыханно!.

- Какая наглость! - зашумели плантаторы, точно вода в узкой теснине не решаясь, однако, перейти от слов к действиям. Дьявольская усмешка на красивом лице графа действовала на них, как вид удава на кролика.

- Что происходит? - Густой сочный бас покрыл шум возмущения. Рослый, могучего сложения моряк, в камзоле из яркой генуэзской парчи, с золотой серьгой, в которой кровью переливался большой рубин, встал перед плантаторами, положив мускулистую руку, украшенную массивным перстнем с изумрудом, на рукоять своей усыпанной жемчуга­ми сабли. За его спиной виднелись пятеро хорошо вооруженных бродяг с золотыми и серебряными серьгами в ушах и в дорогих костюмах.

- Жамб де Гро! - почтительно зашептали в толпе, оборачиваясь на одного из самых отчаянных капитанов Вест-Индии.

- Он оскорбил меня! - завопил работорговец, поднимаясь и указывая на Ренальда.

- Негодяя нельзя оскорбить! - недобро усмехнулся шевалье и бросил к ногам капитана абордажную саблю, взятую взаймы у одного из флибустьеров. - Хотя в Европе и не принято дворянину сражаться на дуэли с не дворянином, я дам вам шанс спасти свою подлую шкуру.  Защищайтесь!

- Он посмел продать в рабство свободных людей! - пояснил причину столкновения Жамбу де Гро, тоже, как и друзья, дворянину Сантина.

- А, это вы, граф. - узнал Гюи грозный флибустьер (их познакомили на приеме у д’Ожеронов) и доверительно взял Сантину под руку.

- Вы новичок в здешних водах. Назад! - прикрикнул де Гро, на людей работорговца. Последние порывались броситься на помощь своему капитану, которого сильно теснил Ренальд.

- Пусть разбираются сами. Том, - шевалье Жамб де Гро обратился к своему заместителю. - Проследи, чтобы господам не мешали. Так вот, милый граф, не удивляйтесь. Здесь многие промышляют торговлей людей. Большинство жителей Кайона и Эспаньолы - бывшие рабы. Даже капитан Франсуа Олонэ - и тот изведал горький невольничий хлеб.

Раздался короткий вскрик, и толпа разразилась шумными рукоплесканиями. Это Ренальд насмерть сразил работорговца.

- Простите, шевалье. - Гюи подозвал к себе купленного им мужчину.

- Откуда вы?

- Из Нормандии, мой господин.

- Знаете женщину и девочек?

- Это мои дочери и моя жена, господин.

- Я отпускаю вас. Вы свободны. - сказал Гюи, вкладывая в руку ошеломленного крестьянина кошелек и оглядываясь на друга, который одобрительно кивнул графу. - Это вам. На первое время хватит.

- О, монсеньор! – крестьянин упал на колени и попытался поцеловать руку молодого человека.

- Ступай! Ступай!  - недовольно выдернул свою руку из грубых пальцев нормандца, Сантина. Граф терпеть не мог, когда мужчинам целовали руки.

- Давать руки для поцелуев - привилегия женщин и духовных лиц! - часто говаривал Гюи. - Я же, слава господу, не женщина и, тем более, не духовное лицо,

- Зачем вы их отпустили? - изумился Жамб де Гро.

- А куда прикажете их девать? - пожал плечами Сантина. - Да и купил я их, по правде говоря, чтобы утереть нос здешним плантаторам.

- Счастливый вы человек, - покачал головой Жамб де Гро. - Если можете так сорить деньгами.

- Когда их много - не жалко, когда мало - жалеть бессмысленно. Ренальд, вы идете?

- Прошу прощения, граф, я покидаю вас. У меня есть дело к господину Бультону.

- Здравствуйте, Дик, - коснулся шляпы Гюи. Он только теперь обратил внимание на юношу в зеленом камзоле, который стоял подле шевалье.

- День добрый, граф.

- Шевалье, - Сантина взял за локоть Жамба де Гро, - удовлетворите мое любопытство. Расскажите мне о Вест-Индии.

- С большим удовольствием…

Толпа с почтительной поспешностью расступилась перед грозными бойцами, дружески беседующими между собой...

 

У дома, куда вызванный запиской Жоана о готовности помещения, пришел граф, после того, как расстался с де Гро, его встретил Гринвольдо.

- Дом готов господин! - приветствовал он графа.

- Госпожа Вальекас?..

- Ждет вас в своих апартаментах: желает говорить с вами.

- О чем?

- Понятия не имею!..

 

- Я ждала вас. - Такими словами встретила прекрасная испанка Сантину в своем роскошном, со вкусом, хотя и несколько наспех, обставленном будуаре16.

- Меня? - прикинулся удивленным Гюи. - Еще утром вы отказывались от моего общества.

- То было утром. Тогда я еще не знала, какой человек является моим господином, - тепло улыбнулась девушка, слегка прикрывая свои ласковые и нежные карие глаза длинными ресницами.

- А теперь знаете? - недоверчиво усмехнулся Сантина.

- Знаю! - твердо ответила Мерседес, а ее быстрый взгляд поразил сердце Гюи.

- Какой же?

- Благородный,  храбрый дворянин, хотя и не без налета бретерской наглости и авантюризма, присущего всем  ладронам.

- Благодарю за столь лестное мнение о моей скромной персоне, - с насмешкой поклонился Гюи. - Одно непонятно, чем вызван такой интерес ко мне и отчего сложилось подобное мнение?

Девушка слегка зарделась, ее высокая грудь взволнованно приподнялась.

- Я видела вас на берегу. Вы  поступили как подобает дворянину.

Взгляд, ради которого Гюи выкупил бы в сто раз больше рабов, чем на пристани.

- Я и есть дворянин, - серьезно сказал Сантина и шутливо добавил. - К тому же очень знатный.

- Каково ваше настоящее имя? - с лукавым любопытством спросила Мерседес. Гюи замялся в нерешительности.

- Я считаю, что рабыня вправе знать полное имя своего владельца, - шутливо заметила девушка, а её глаза говорили многое: они так ласкали молодого человека, смотрели на него с таким теплом, что сердце графа забилось еще быстрее, еще взволнованнее.

Сантина улыбнулся.

- Я дал клятву, что в Новом Свете оно звучать не будет. Для вас же сообщу, что род графов Тулузских ничем не выше моего.  Разве только знаменитее. Так, и я надеюсь прославиться.

- Охотно верю, что вам это удастся. Только чем? - а в глазах мольба и ожидание. – Ну, смелее! Ты же видишь, я вся горю! Что же ты молчишь? Чего ждешь?

- Во всяком случае, не победами над беззащитными женщинами! - шутливо заметил Сантина и серьезно слазал:

- Вы свободны, сударыня. Вы вольны делать все, что вам заблагорассудится. Если желаете вернуться к супругу, вас снабдят необходимыми средствами и посадят на корабль.

Что значит влияние благородной натуры!  Чтобы граф Гюи Сантина в другое время предложил женщине, которая ему очень нравится, покинуть его? Да ни за что в жизни!

- Зачем? - пожала плечами Мерседес, а ожидание и надежда в ее глазах сменились тревогой  (- Неужели я ошиблась? И ты покинешь меня? О, любимый...)

 - Я никогда не видела своего мужа и не испытаю к нему каких-либо симпатий. К тому же, как я слышала от людей знающих, мой супруг стар, противен и большой зануда, что вдвойне противно. Меня захватили в море: я плыла в Маракаибо, к супругу, сеньору Вальекас. А жила я в городе Сан-Аугустина во Флориде. Меня выдали замуж по доверен­ности и против моей воли.

- Тогда, может, вам лучше дернуться на Родину, во Флориду? - с невинным видом, словно он был мальчик и не понимал языка взглядов, предложил граф.

- А что я там буду делать? - взгляд, полный негодования и досады. - Родители мои в руках бога, а на мое имущество, без всякого сомнения, уже наложили руку агенты мужа, его опекунов и родственников. Лучшее, что я могу сделать сейчас, - это остаться у вас в рабстве, - не без лукавства выделила последнее слово девушка, и с тревогой посмотрела, на графа. -  Неужели опять отказ?

- Это похоже на признание, - выжидающе вскинул Гюи свои красивые, обрамленные длинными, совсем как у девушки, ресницами глаза на испанку.

- А это и есть признание, - вздохнула Мерседес, а глаза говорили:

- Ах, какой же ты недогадливый, а еще опытный обольститель (откуда ей было знать, что граф давно все понял, но хотел услышать признание из уст дамы), и, краснея, добавила:

- Я люблю вас!

- О, богиня! - Гюи опустился на колено и почтительно поцеловал смуглую, узкую руку девушки. - Я ваш, навеки!

- Спасибо, - прошептала Мерседес, ласково поглаживая пышную шевелюру графа,  который, вопреки моде, носил  (перенял от Ренальда) свои, а не чужие, накладные волосы в виде парика, и прикрыла от восторга глаза.

- Милая моя! - Гюи встал, обнял девушку и нежно поцеловал в губы. Мерседес ответила на поцелуй, еще на один и открыла свои огромные глаза, в которых мгновенно утонул нежный, ласковый взгляд Сантины.

- Я буду твоей, я стану твоей, но я хочу иметь гарантии.

- Клянусь! - в безумном порыве воскликнул Гюи. - Клянусь памятью своей матери, именем своего отца, что пока жива Мерседес Вальекас, ни одна женщина не станет моей супругой! Клянусь любить только тебя!

- И не изменять с другими женщинами, - добавила испанка, любов­ным взглядом лаская графа.

- Да будет так! - воскликнул Гюи, и два любящих существа слились в горячем поцелуе.

Громкий стук в дверь прервал это их занятие.

- Да? Кто там? Войдите! - недовольно крикнул Сангина.

- Господин! - В дверях стоял Гринвальдо. - Капитан просит вас на военный совет.

- Ах, черт, я совсем забыл, - поморщился Гюи и повернулся к люби­мой. - Я приду к вам сразу после совета.

- Я буду ждать, - прижалась к могучей груди графа девушка. Ее огромные глаза сияли от счастья.

 

                            НАШЛА КОСА НА КАМЕНЬ.

 

Вечером того же дня Гринвольдо, как и большинство матро­сов фрегата, получил, наконец, долгожданное разрешение пройтись по городу, ознакомиться с Кайоном и его обычаями, просто развеяться после долгого и скучноватого плавания.

Прогулка не отняла у оруженосца Сантины много времени. Так как Гринвольдо мудро рассудил: чем без толку глазеть на камни и песок, лучше посидеть в уютном кабачке и вкусно поесть. Первая же вывеска  (на ней красовался моряк с кра­соткой и многообещающая надпись «Все это ты можешь получить в нашей таверне») сбила Гринводьдо с пути истинного, и юноша оказался внутри питейно-злачного заведения с названием «У французского короля».

Час был вечерний, и народу в таверне веселилось изрядно. Не без труда – это стоило потери одного пистоля распорядителю за услуги - нашел слуга Сантины для себя неболь­шой, но отдельный столик. Гринвольдо устал и не был настроен на разговоры, а сесть за общий стол значило весь вечер развлекать местных: рассказывать о себе, о своем корабле, о Старом Свете, последних событиях во Франции и прочих не интересных юноше вещах.

Вкусно и плотно поужинав и вдоволь насладившись созерцанием пестрой туземной публики, Гринвольдо решил, что на первый день впечатлений хватит, и попросил счет у прохо­дившего мимо хозяина. Журавель, который давно приметил незнакомца, и которому не терпелось узнать, кто он и откуда, решил сам рассчитаться с посетителем, а не доверять столь важного дела своим помощникам. Подозвав к себе негра, который обслуживал столик Гринвольдо, Жан Колье выяснил у него, что пил и ел молодой человек в оранжевом камзоле и направился к слуге Сантины.

- Добрый день, сударь, - приветствовал Колье юношу. - Как вам у нас понравилось?

- Вы, вероятно, хотели оказать добрый вечер. - недовольно буркнул не расположенный к беседе Гринвольдо, - Что касается вашего заведения, - юноша пренебрежительно скривил губы и обвел большой зал критическим взглядом, - то стены и потолок не мешало бы покрасить, они обшарпаны. Столы заменить - они исцарапаны. Слуг выгнать - они ленивы. Продукты выбросить - они не вкусны. Скажите, - неожиданно обратился юноша к смертельно обиженному замечаниями Журавлю, - где вы храните вино? Что-то от него рыбой пованивает.

- С вас восемь с половиной ливров! - мрачно перебил Гринвольдо хозяин, которому надоело слушать столь «лестное мнение» о его таверне, которой он искренне гордился.

- Я ещё не закончил, - надменно заметил зловредный юноша. -  Что ещё  у вас хуже, чем у других, так это обслуживание. Я имел честь за свою богатую опасными и романтическими приключениями жизнь посетить сотни трактиров в различных странах мира, и ни где, заметьте себе, нигде, мне не задавали дурацких вопросов. Так сколько там с меня?

- Восемь ливров и десять су, - ледяным томом обронил хозяин.

- На два ливра обсчитал, не меньше, - прикинул в уме Гринвольдо и решил напомнить Журавлю старинную мудрость «Жадность наказуема!»

- Что-то больно много, - усомнился вслух слуга Сантины и  потребовал: - Пересчитай-ка.

Журавель охотно согласился. Он горел жаждой мщения и решил обсчитать невежливого посетителя на ещё большую сумму.

- Во-первых, цыпленок. Он стоит два ливра и десять су.

- Как! - громко вскричал Гринвольдо. - Два ливра! За что два ливра! - не без умысла шумел Гринвольдо. - Да эти кости, - юноша показал на старательно обглоданные кости птицы, - и двух су не стоят!

- Что? - обомлел Журавель, попадаясь в силки Гринвольдо. - Не стоят двух су? Да знаешь ли ты, сколько я заплатил за них!?

- Не знаю, сколько ты за них заплатил, - нахально перебил трактирщика Гринвольдо, - только я не вижу, за что здесь платить два су порядочному человеку, я уж не говорю о двух ливрах. Господа, можно вас попросить подойти к нам? - обратился юноша к группе моряков с соседнего стола, что с любопытством прислушивались к начинающейся перепалке.

- Да, да! Подойдите к нам и выведите этого мошенника на чистую воду! - ещё громче закричал хозяин.

- Скажите, господа, - обратился слуга Сантины к морякам, когда те оказались подле стола, за которым обедал Гринвольдо, - вы заплатили бы за эти кости, - юноша показал на обглоданные остатки курицы, - два су или нет?

- Я за них и одного бы не дал, - понимающе ухмыльнулся самый догадливый из моряков.

- А вы? - обратился Гринвольдо к его соседу.

- И я бы не дал, - поддакнул товарищу молодой моряк, не совсем уяснивший спьяну в чем дело.

- И я! - расхохотался третий.

- Вот видишь, - осуждающе посмотрел на трактирщика Гринвольдо. - Люди и одного су не дают, а я же по душевной доброте своей два су плачу, а ты ещё недоволен.

- Постой! Постой! - заорал Журавель, чувствуя, что теряет почву под ногами.

- При чем здесь кости, при чем здесь остатки, когда я принес тебе жирную аппетитную курочку ровно на два с половиной ливра.

- Курицу? - возмутился Гринвольдо. - Где ты ей видишь?  Или ты ослеп и не можешь отличить живой птицы от груды ее костяных остатков. Господа, вы видите курицу?

- Нет! - расхохотались свидетели и дружно воскликнули: - На тарелке одни кости!

- Правильно, - безапелляционно заявил Гринвольдо. - Значит, и говорить не о чем!

- Но ведь курицу ты сожрал, обжора окаянный! - вскричал разгне­ванный хозяин.

- Во-первых, не выражайся - это может повредить твоей внешности: во-вторых, докажи. Ни я, ни, тем более, никто из присутствующих господ не видел курицы.

- Верно! - загудели вокруг зрители, число которых беспрерывно увеличивалось.

- Да, как же я докажу, глотка твоя ненасытная, если её уже нет! - хозяин чувствовал, что ему вот-вот сделается дурно.

- Правильно, и я говорю, что курицы нет, одни кости. Значит, и пла­тить я должен за то, что в наличии, - усмехнулся Гринвольдо и с мудрым видом заметил: - Что не доказано, того не существует. Итак, с костями покончено. Я плачу за них два су и ни сантима больше. Переходим к следующему блюду. Что у нас там еще в списке?

Ответа не последовало. С минуту выпученные глаза хозяина ошалело смотрели на слугу Сантины, а рот Журавля беззвучно то раскрывался, то закрывался, совсем, как у рыбы, выброшенной на песок.

А хохот вокруг становился все громче, все неудержимее.

- Ну, раз это всё, - сказал Гринвольдо, поднимаясь, - то вот вам два су, и я удаляюсь.

- Как все, мошенник! - бешено закричал хозяин. - А бутылка анжуйско­го за четыре ливра, а сладкое на два ливра!?

- Так, анжуйские бутылки во все времена стоили два су. Учитывая наше удаленное от Франции положение, накинем ещё две монеты и получим четыре су, но никак не четыре ливра. И что за мошенники живут на Тортуге, диву даешься! Это же надо, экое нахальство: требовать за пустую бутылку четыре ливра. А самое главное, я даже не знаю, для чего ее приносили. Если б в ней было вино - тогда другое дело. А так... Впрочем, раз принесли, я, конечно же, заберу ее с собой - не оставлять же купленный товар. Что касается сладкого, тут я молчу, что ел, то ел, отрицать не буду, не то, что призрачную курицу, которую я и в глаза не видел. Итого с меня два ливра шесть су. Получи, хозяин!

Гринвольдо положил деньги на стол, широко, доброжелательно улыбнулся и покровительственно похлопал пораженного Журавля по плечу.

- Имея твою память, дружище, лучше требовать деньги вперед, тогда не будешь мучительно вспоминать, что приносил посетителю, и не станешь его упрекать за уничтожение несуществующих продуктов. Даю тебе совет на будущее, и притом, заметь, бесплатно.

И Гринвольдо вознамерился идти к выходу.

- Стой! Куда, мошенник? - закричал встревоженный хозяин, видя, как уплывают его деньги, и схватил Гринвольдо за полу камзола.

- А не понимаю, почтенный, - повернулся слуга Сангины с возмущен­ным лицом, - какие у вас могут быть претензии? Разве я не распла­тился о вами по справедливости? Господа, - обратился Гринвольдо к окружающим, - по справедливости я рассчитался или не по справед­ливости?

- По справедливости! - дружно закричали, радуясь посрамлению трактирщика, посетители. Отдельные возмущенные возгласы друзей и любим­чиков Журавля, которых иногда угощали бесплатно дешевым вином, скорее напоминавшим пойло для свиней, чем прекрасный напиток из виноградной лозы, потонули в общем, восторженном реве публики.

- Как видишь, уважаемый, - общество согласно со мной. Так что не загораживай мне путь, дай пройти к выходу честному человеку.

- Кой черт честному! Грязный мошенник, подлый плут, ты заплатишь мне за всё.

Будьте свидетелями, господа, - обратится к окружающим, которые катались от смеха, юноша. - Меня оскорбили непотребными словами. А как я слышал, в Кайоие всякое недоразумение между двумя мужчинами разрешается хорошим кровопусканием. Правильно я толку ваши законы, господа? - вновь обратился за поддержкой к обществу хитрый юноша.

- Верно!

- Поединок!

- Пусть поединок рассудит их! - дружно закричали, все, предвкушая веселое зрелище. Посетителей так часто обсчитывали и обманывали в таверне «У французского короля», что все были в восторге от того, что нашелся ловкач, облапошивший владельца заведения. И дружно поддерживали Гринвольдо.

- Выходи на бой, трактирная пиявка! - воинственно кричал Гринвольдо вытягивая из ножен шлагу. - Я насажу тебя на свой вертел, - юноша угрожающе повращал шпагой, - и тогда мы посмотрим, так ли ты вкусен и питателен, как твои тощие, синие куры!

С громким смехом моряки очистили круг в центре зала, освобождая место для поединка. Кто-то услужливо сунул в руки Журавлю абордажную саблю.

Однако произошло то, чего и ждал плут Гринвольдо. Журавель, человек мирный и нескладный, не пожелал сражаться с неизвестным проходимцем. Жан Колье отбросил саблю и замахал руками на Гринвольдо.

- Убирайся! Убирайся скорее! Чтоб глаза мои тебя больше не видели, пройдоха!

-  Так мы рассчитались по справедливости? - махнул у лица поблед­невшего трактирщика шпагой слуга Сантины.

- По справедливости, по справедливости, - отшатнулся Журавель и взмолился: - Только уходи, уходи!

- То-то, мошенник. Будешь знать, как обсчитывать благородных сеньоров? - спесиво воскликнул Гринвольдо и с гордым видом, под восторженный шепот зрителей покинул таверну. И ещё долго восхи­щенные островитяне изумлялись ловкости Гринвольдо и посмеивались над оплошавшим Жаном Журавлем.

Проучив трактирщика, Гринвольдо вовсе не собирался наживать в его лице себе врага. А потому на следующий день, ближе к полудню, едва Журавель открыл дверь своего заведения, Гринвольдо решительно вошел в зал и направился к стойке, за которой находился Жан Журавель. Владелец таверны встретил юношу недобрым взглядом.

- Чего тебе?

- Держи! - положил на стойку четыре ливра Гринвольдо. - И помни, никогда не следует обсчитывать достойных людей, а то самого обманут.

- Что это? - с притворным удивлением посмотрен на деньги Жак Колье.

- Те самые четыре ливра, на которые я вчера обсчитал тебя. Видишь, как бывает, ты хотел обмануть меня на два ливра, а потерял все четыре. Ведь признайся, твой ужин не стоил восемь в половинной ливров.

- И то верно! - рассмеялся Журавель, смахнул в кассу монеты Гринвольдо и протянул юноше руку. - Будем друзьями. Но ты молодец! Ох, какой молодец. Признаюсь откровенно: много я повидал на своем веку, но такого плута, как ты, встречаю впервые. Как меня зовут, ты знаешь. Можешь звать просто Жаном или Журавлем, как желаешь.

- А меня зовут Гринвольдо, я слуга графа Гюи Сантины, офицера фрегата «Фульминат». Буду теперь часто гостить у тебя и прошу, если увидишь, что я плутую, поддержи.

- Не сомневайся, - заверил Журавель, достал две вместительные кружки и наполнил их шампанским. - За дружбу!

- За настоящую мужскую дружбу! - уточнил Гринвольдо.

 

     ЗНАКОМСТВО ИЛИ ПОХОЖДЕНИЯ ГРИНВОЛЬДО.

 

На у улицах, вздымая тучи мельчайшей, белой пыли, закручивая небольшие мгновенные смерчи, играл, ко всем приставая, и наводил свои порядки крепкий бриз.

Редкие прохожие старательно придерживали шляпы. Им почему-то не нравились шутки ветра.

Катится, подпрыгивает, переворачивается по коралловой дороге большая широкополая шляпа, подгоняемая озорным ветром. А за ней вприпрыжку, отдуваясь и задыхаясь от быстрого бега, гонится пожилой моряк. Ветер лукаво поддразнивает моряка, пронося шляпу по замысловатому пути. Владелец шляпы не сдается. Догнал, нагнулся. Протянул руку к потере. Весело усмехнулся воздушный гуляка, в последнюю секунду подхватил шляпу и рванул с ней прочь.  Моряк ругнулся, сделал отчаянный прыжок и, глотая дорожную пыль, накрыл телом свой головной убор. Поймал!

С радостным смехом взмыл вверх ветер, оставляя хозяину его вещь, хлопнул по пути не закрепленным ставнем, да так, что стекла посыпались, и с озорным свистом нырнул под юбки двум девушкам, легкомысленно занятым беседой, вздул одежду, поднял кверху, привлекая внимание прохожих мужчин, и с громким хохотом удалился к лесу, растрепав по дороге чью-то прическу.

- Ну и погодка! - недовольно проворчал Гринвольдо, старательно придерживая шляпу и мрачно поглядывая в бледно-голубое небо, откуда шли, накаляя землю и воздух, жестокие лучи беспощадного властителя юга.

- Как в пекле... О-о! - вспыхнули жадным любопытством глаза юноши. Стройная креолка безуспешно пыталась совладать со своей взлетевшей вверх юбкой. Раз опустила. Ветер поднял. Второй. Бриз и тут исхитрился. И, наконец, справилась: старательно зажимая в руке натянутую юбку, заспешила вверх по улице. Гринвольдо за ней. Юноша желал знать, где живет красивая незнакомка, а при возможности и познакомиться с ней. Какой француз пройдет равнодушно мимо красивой девушки? Сначала девушка шла спокойно, не обращая на Гринвольдо внимания, но через один-два квартала начала проявлять беспокойство: оглядываться, с надеждой смотреть на прохожих (нет ли знакомых), ускорила шаги. Гринвольдо не отставал, упорно шел следом. Ему нравилось наводить страх на незнакомку. В нем проснулся давно знакомый ему азарт охотника, преследующего дичь и жаждущего взять её, обессиленную и напуганную, голыми руками, без сопротивления.

Юноша наслаждался беззащитностью девушки, развлекался её волне­нием и ужасом, который он вселял своей настойчивостью.

А девушка, которую все больше охватывала паника, уже почти бежала. Гринвольдо не отставал. Он преследовал молча, без слов, чем еще больше усиливал ужас в душе незнакомки. А улицы, как назло, были почти пусты. Каждый раз, когда девушка огляды­валась, Гринвольдо двусмысленно подмигивал и недобро улыбался, чем вселял в охваченную страхом девушку самые страшные предположения. Разумеется, Гринвольдо делал это преднамеренно - ему хоте­лось поразвлечься. Он вовсе не собирался обижать креолку. В одном из переулков, куда свернула девушка, у стены дома скучала компания, человек шесть парней в холщовых штанах и грязных полотняных рубашках. У двоих или троих рубашку заменяли яркие, полоса­тые серапе, переброшенные через плечо. У каждого за поясом был нож, а у одного, видимо главаря  (он был одет побогаче других - в потрепанный и грязный атласный камзол), имелись абордажная сабля и пистолет. Наряды дополняли матросские шапочки, пестрые платки, повязанные на флибустьерский манер, и одна фетровая шляпа с обтрепанными краями. Парни сбились в кружок и лениво перебра­сывались фразами, хмуро оглядываясь на случайных прохожих, чем заставляли последних ускорять шаг, чтобы быстрее пройти мимо опасного места. Появление юной креолки и ее нахального, разряжен­ного преследователя, по-видимому, сразу привлекло внимание парней: кружок внезапно рассыпался, и собеседники с любопытством повернулись в сторону Гринвольдо и его «добычи».

Девушка с надеждой посмотрела на парней. Старший из них, с саблей у пояса, сделал ей знак глазами, и креолка облегченно вздохнула. Увлеченный погоней, Гринвольдо не заметил взаимных сигналов между девушкой и встречными парнями, предостерегающих внимательных от опрометчивости, и смело направился мимо ком­пании вслед за девушкой. Навстречу ему выступили двое самых юных оборванцев.

- Эй, парень, - обратился один из них к Гринвольдо, - дай табачку.

И тут Гринвольдо сплоховал. Вместо того, чтобы дать стрекача или ударить первым, он оробел, остановился и растерянно полез в карман за табаком.

Разумеется, его тут же окружили. Кто-то толкнул его в спину.

Гринвольдо пошатнулся. Двое услужливо подхватили его под руки и забрали у оруженосца Сантины длинный кинжал - его единст­венное оружие.

- Ребята, что вам надо?

Гринвольдо не ответили. Его развернули лицом к главарю, и тот с размаха ударил юношу в глаз. В голове у Гринвольдо засверкали молнии, посыпались искры, земля завертелась перед глазами, и юноша тяжело рухнул лицом в уличную пыль.

- Не приставай к нашей Марселле, чужеземец!

Гринвольдо больно ударили носком сапога в бок. Оруженосец Сантины не пошевелился. Его еще несколько раз, для порядка потолкли ногами, обшарили карманы, забрали все ценное, что только нашли, и удалились.

Несколько минут Гринвольдо лежал неподвижно, собираясь с силами: затем попытался приподняться, встал на карачки, затем на колени, медленно выпрямился, но тут в глазах снова засверкало, земля поплыла, и он без сил повалился на землю. Еще попытка - вновь тот же результат. А солнце пекло немилосердно. Горячий белый песок, густо устилавший улицу, обжигал руки и лицо. В голове избитого юноши все гудело и плыло: неизвестно, то ли от удара, то ли от солнцепека.

Собрав в кулак всю свою волю, он огляделся и медленно пополз в спасительную тень дома. Доползти не успел. Дверь соседнего дома внезапно отворилась и на улицу вышла девушка.

- О! - Увидела Гринвольдо, направилась к нему, и присела подле него, так что ее смуглые красивые колени почти касались плеча юноши:

- Вам нехорошо?

- Есть малость. - Гринвольдо помотал головой, словно комолый бык, когда ему докучают насекомые, и без сил рухнул на мостовую.

- Бедняга! - пожалела его девушка, перевернула на спину, приподняла за плечи и обнаружила огромный багровый синяк, закрывший левый глаз.

- Недурно влепили, - с пониманием дела определила незнакомка и высказала предположение: - Видать, Краб со своими постарался. То-то они целое утро околачивались у моего дома. Ну, идем, я тебе помогу.

Девушка попыталась приподнять юношу, не получилось: он оказался для неё слишком тяжел.

- Хватайся за шею и помогай мне! - велела она Гринвольдо. - Тебе на солнце оставаться опасно.

Юноша крепко обнял нежную смуглую шею спасительницы, с большим трудом с ее помощью встал на ноги, и, шатаясь и спотыкаясь на каждом шагу, медленно побрел к ее дому.

В доме без сил повалился на кровать, к которой его подвела спасительница. Кружка воды и холодная повязка, умело наложенная на глаз, оживили Гринвольдо, вернули ему интерес к жизни. Юноша с любопытст­вом осмотрел здоровым глазом убогую обстановку крохотной комнатки и остановил свой взгляд на спасительнице, кто присела рядом с ним на кровати. Это была миловидная индейская девушка с живыми черными глазами. Тоненькая, легкая, словно серна, она с участием и нежностью смотрела на Гринвольдо, время от времени поправляя непослушный жесткий локон, спадающий на висок.

- Кто ты? - спросил Гринвольдо, с удовольствием ощущая приятное тепло ее красивых ног, которами она касалась его тела.

- Ортенсия. Я карибка с Алюсии.

- Как же ты здесь оказалась?

- Мой отец был изгнан из племени за помощь вашим купцам, и ему разрешили поселиться на Мартинике. Там он поссорился с местными жителями и бежал с помощью своих друзей, моряков Левассера, на Эспаньолу, а оттуда перебрался сюда. Я тогда была маленькой. Но хорошо помню те годы, полные тревог   и скитаний. Отец все боялся, что его убьют, а меня и мать продадут в рабство. Но нам повезло, и все обошлось благополучно.

- И где же твои родители теперь?

- Они умерли.

- Прости. А на что же ты живешь?

- Я убираю в домах знатных господ, тем и живу. А как зовут тебя?

- Гринвольдо. Я из Прованса.

- А что такое Прованс?

- Провинция во Франции. Вот черт! - Гринвольдо поморщился и снял повязку с глаза.

- Болит? - участливо спросила индианка.

- Не очень. Плывет только все. Ничего не вижу.

- Здорово они тебя. За что это?

- Да так, попросили табаку, а я не дал, ну и подрались.

- Нашел с кем связываться, с Крабом.

- Ты его знаешь?

- Знаю. Главарь шайки грабителей. Явился к нам из Нанта, где его разыскивало правосудие. А так как моряк из него нику­дышний, он занялся привычным делом: обирает рыбаков и убивает за плату людей. У нас всего двое таких: он, да еще Жиль Серый. Тебе крупно повезло, что тебя просто избили, могли и убить.

- Ничего, попадется он мне в руки, - с угрозой, вызвавшей улыбку на устах девушки, пообещал Гринвольдо. - Жаль, что при мне не было оружия, а то бы я им показал. Ты что, не веришь?

- Почему же, верю. - ответила Ортенсия тоном, говорившим о противоположном.

- Напрасно. Меня, между прочим, так побили в первый раз, обычно я всегда выходил победителем в уличных драках.

- Ты говоришь: так побили, а разве тебя били иначе?

- Да, бывало. Если графу не угодишь, он может так вмазать, что только держись.

- Какому графу?

- Да моему господину, графу Сантине. Я его оруженосец.

- Так ты раб?! - В голосе девушки послышалось разочарованье.

- Упаси господь от такого! Я свободный человек, служу графу за деньги.

- И много он тебе платит?

- Мне хватает.

- А твой господин тоже у нас на Тортуге?

- Да, мы прибыли вчера на фрегате «Фульминат» из Марселя, -  горделиво добавил Гринвольдо.

- А где находится этот Марсель? - прикинулась простушкой Ортенсия.

- Как, ты не знаешь Марселя! - вскричал возмущенный юноша. - Тогда ты впустую живешь! Не знать Марселя! Да это лучший город во всей Франции, да что там во Франции, во всем мире!

- А Париж?- лукаво спросила девушка.

- Париж - большой город, очень большой, но Марсель красивее. Да и что такое Париж? Помойка всей Франции, большая клоака, где нечем дышать от тесноты и вони, где кругом грязь, сырость и толпы народа! То ли дело прекрасный солнечный Марсель. Морские ветры гуляют по его улицам. Лучшие моряки, самые предприимчивые купцы, самые красивые девушки...

- И самые большие хвастуны, - со смехом ввернула Ортенсия, - происходят из Марселя.

- Но ты! - возмутился Гринвольдо. - Подбирай выражения, а то, как дам!

- О, самые большие грубияны и невежи тоже из Марселя!

- Черт! - ругнулся юноша, сверкая глазами, но осуществить свою угрозу не решился. То ли его остановила совесть, то ли чувство признательности, то ли трехгранный кинжал, который появился в тонких пальцах девушки.

- Скажи, - Ортенсия придвинулась к юноше, отчего вся кровь взыграла в его жилах. Сказывались пять месяцев плавания в чисто мужской компании. - Ваш корабль тоже лучший в мире?

- Знаешь, - лицо Гринвольдо стало серьезным, - хочешь верь, хочешь не верь, но наш «Фульминат» - один из лучших кораблей в своем классе: легок на ходу, маневренен, мощно вооруженный, вместителен - прекрасный корсар, и испанцы еще горько пожалеют, что моему господину наскучило в своих поместьях.

- Твой господин - капитан судна? - спросила Ортенсия, сбрасывая руку юноши со своей ноги.

- Нет, что ты. Граф здесь всего лишь первый офицер, помощник капитана сеньора Чезаре Галеаццо, бывшего флибустьера с Сен-Кристофера. Не знаю, слыхала ли ты, но лет десять-двенадцать назад он плавал в здешних водах под прозвищем Лиса Морей. Да что мы все о корабле, да его команде! Неужели нет более приятной темы для беседы? - воскликнул Гринвольдо, раздосадованный вторичной неудачей забраться под платье Ортенсии.

- О любви, о ласках! - рассмеялась Ортенсия и с насмешкой сказала. - Это с твоим-то синяком?

- При чем тут мой синяк? - обиделся Гринвольдо.

- Так, к слову пришлось, - улыбнулась девушка и добавила несколько слов на неведомом Гринвольдо языке.

- Что это ты говоришь?

- Это по-карибски: нетерпеливый воин не добудет добычи!

- Научишь?

- Чему?

- Своему языку. Терпеть не могу, когда в моем присутствии выражаются на иностранном.

И Гринвольдо попытался обнять девушку.

На этот раз она не противилась, а только склонившись над лицом юноши тихо спросила:

- А моряки у вас опытные?

- Всякие есть...

 

                                       РАЗГОВОР.

 

Мягкий лунный свет струился вниз, к морю, лениво перекаты­вавшему свои темные валы, которые с грохотом обрушивались на прибрежные камни, вспыхивали расплавленном серебром и мягко отступали назад, чтобы в следующую минуту выбросить на берег новую, горящую зеленым бледным пламенем полосу прибоя. Плавно покачивались на своих якорях корабли, укрытые в спокойней гава­ни, защищенной со всех сторон скалами, а над ними ярко горели звезды тропического неба, жемчугами рассыпанные на фиолетовом небосводе. Их сияние не мог заглушить даже лунный диск, сверкав­ший над головой.

Время за полночь. Ночная прохлада медленно оседает на пустынные безмолвные улицы спящего города. И хотя в тропиках поздно ложатся и рано встают, в городе тишина. Утихомирились даже самые отчаянные гуляки - середина ночи. Только мерный могучий морской прибой, да крики животных нарушали царство сна. А на тихой улочке, в одном из домов Кайона, при тусклом свете ночни­ка текла неторопливая беседа.

Высокий горбоносый мужчина, суровый и надменный, с тонкими, не лишенными изящества и красоты чертами лица, на ко­тором с фанатичной жестокостью горели темные, полные энергии глаза, хмуро слушал свою красивую гостью. Они давно знали друг друга и сейчас вели разговор, который мог стоить им жизни, узнай о нем власти или флибустьеры. Разговор шел на местном, смешанном франко-голландско-английском наречии с многочисленной примесью испанских и индейских слов.

- Насколько я поняла, - продолжала свой рассказ женщина, новый гу­бернатор, кроме торговых интересов, преследует и определенные политические цели, и не намерен изгонять ладронов с Тортуги.

- Значит, надеяться на ослабление разбоев на море нам не при­ходится?

- Совершенно верно. Скажу больше. К местным ладронам прибыло внушительное подкрепление в лице фрегата «Фульминат» и его поч­ти полутысячной хорошо обученной команды. Командует им италья­нец Чезаре Галеаццо, опытный флибустьер, известный под прозвищем Лиса Морей.

- Лиса Морей? - Мужчина задумался.

Дама не мешала ему, терпеливо ожидая, когда её высокопоставленный собеседник позволит продолжить рассказ.

- Был таков, - заговорил, наконец. горбоносый, - умный, хитрый и опасный враг. Нелегко придется с ним нашим.

- Фрегат вооружен...

- Я видел его, - сухо обронил мужчина, предостерегая свою собесед­ницу от излишних подробностей: сообщений о внешнем виде и воору­жении фрегата.

- Все офицеры корабля, за исключением самого капитана и коман­дира морской пехоты, господина Ортона Рабле, люди молодые и в морском деле, если я правильно понимаю, малоопытные. По-моему, они просто знатные бездельники, которым захотелось острых ощущений. Один из них, граф Гюи Сантина, является владельцем корабля. Порт приписки - Марсель. И хотя он не принадлежит к королевс­кому флоту Франции, наше правительство может предъявить королю Людовику обвинение, что он способствует своим знатным придворным в морском разбое в наших водах.

- Дельное предложение. Если бы к этому ещё и знать настоящее имя графа...

- Нет ничего проще. Пусть наши агенты поработают в Марселе...

- Хорошо, мы подумаем, а ты постарайся узнать, куда намечается первая экспедиция новоприбывших, и каковы их планы на будущее.

- Сделаю.

- А как обстоят дела с Мигелем Бискайским?

- Безнадежно. Он не появляется без охраны, а дом его любовницы охраняется так же хорошо, как  и его собственный.

- Жаль. Адмиралу очень хочется заполучить его голову...

 

                          ЛЮБОВЬ  ХЕЛЕНКИ.

 

Появление фрегата «Фульминат» в Вест-Индских водах не только взволновало испанцев и их союзников, но и лишило покоя одну из знаменитостей разбойничьей Тортуги - красавицу Хеленку, девушку из таверны «У французского короля». Сам корабль, конечно, был здесь ни при чем. Ни о каком сравнении чувств девушки с чувства­ми подданных католического короля, которые буквально зеленели от ярости и страха при виде сорока грозных орудий фрегата, и гово­рить нельзя. Ни численность экипажа «Фульмината», ни качество его бронзовых орудий и выучка канониров, ни намерения французского командования не интересовали девушку, не привлекали её внимания. Да и к чему Хеленке Галеаццо и его планы. Пусть об этом болит голова у капитанов Испании. Совсем другое заставляло учащенно  биться её сердце, а её широкую и беспечную в былое время душу - страдать. С того утра, ког­да шевалье Ренальд д'Эгль вступился за Порси, Хеленка забыла о своем ремесле и окружающих её мужчинах. Девушка, сгорая от не­терпения, искала встречи с шевалье. Искала не потому, что хоте­ла заработать, не потому, что ее толкало к тому её ремесло, и не из-за того, что Хеленку направляла мгновенная и быстротечная страсть к незнакомому красивому юноше, что так часто возникает у многих женщин при виде обаятельных, уверенных в себе мужчин. Нет, девушкой руководило другое чувство - любовь и восхищение его благородством.

Не стоит строго осуждать бедную девушку-сироту, избрав­шую проституцию своим ремеслом, и считать ее лишенной чести и женской гордости. Нет, Хеленка обладала ими в не меньшей, а может и в большей степени, чем большинство «порядочных» девушек из кругов  буржуазии и знати. Просто Хеленка была достаточно умна, чтобы понять простую, как апельсин, истину нашего бренного мира: «Только деньги дают независимость от бессовестных и подлых негодяев». И она старалась, пока молода и красива, составить себе состояние, дос­таточное для спокойной и сытой старости. Надо признаться, она преуспела в последнем. Её эффектная, яркая красота, веселый и общительней характер, живой, язвительный ум, а также привычка флибустьеров без счета сорить деньгами после каждого удачного похода позволили девушке собрать немалый капитал к двадцатому году её небольшой, но полной страданий и приключений жизни.

Дочь флибустьера и индеанки, Хеленка рано познала горечь разочарований, унижений и жестокости мира. В раннем детстве она потеряла во время эпидемии мать, а позже и отца, неуемного игрока в кости, проданного за долги в рабство. Оставшуюся сиротой десятилетнюю девочку подобрал некий работорговец и продал стареющему плантатору, вдовцу. Хозяин развратил девочку, привил ей любовь к чувственным наслаждениям, и когда, наконец, пришел долгожданной день свободы и перед Хеленкой встал вопрос, как и на что жить дальше, девушка без колебаний избрала ремесло проститутки. Последнее открывало большие возможности в Вест-Индии, обещало обеспеченную старость.

В отличие от Старого Света, где подлые и жадные сутенеры отнимали у подружек почти весь их заработок под предлогом защи­ты от других, подобных им  грабителям, в Вест-Индии девушкам лег­кого поведения жилось несколько вольготнее. Явное преобладание мужского населения среди местных жителей, делало их объектом всеобщего внимания и поклонения, позволяло вести более независимый, по сравнению со Старым Светом, образ жизни.

А если женщина к тому же была предприимчивой и хорошенькой, она пользовалась огромной популярностью. Легко сколачивала круп­ное состояние и всегда могла без труда найти защиту от грубых хамов и лишенных элементарной честности и порядочности негодяев. Последние встречаются во всех слоях общества, но особенно среди флибустьеров, в значительной своей части - беглых преступников. Они еще недавно влачили на ногах тяжелые ядра, были каторжника­ми, поднимавшими весла галер, дезертирами, рабами, торговцами людей, бандитами, мошенниками всех мастей и просто предприимчивыми лен­тяями - грязной пеной людского потока, устремившегося из Старого Света к берегам Вест-Индии.

Легкость, с которой флибустьеры расставались с награбленным добром, их щедрость делали ремесло проститутки ещё более притягательным, позволяли надеяться на богатую, сытую и веселую жизнь. О том, насколько прибыльным было ремесло девушек легкого поведения, свидетельствовал хотя бы тот факт, что только за то, чтобы посмотреть на голую Ренату, некий моряк заплатил девушке пятьсот реалов.

Из вышеприведенного понятно, что к моменту появления Реналь­да на Тортуге Хеленка уже считалась богатой невестой и многие, очень многие, и не только моряки, добивались её расположения: предлагали свою руку и сердце. Но Хеленка отказывала одному претенденту за другим. Ей, хлебнувшей в жизни немало горя, пе­режившей много оскорблений, знакомой с подлостью и душевной грязью большинства мужчин, не хотелось становиться женой ленивого эгоиста, заботящегося только о себе, а таковыми были почти все флибустьеры. Хеленка хотела иметь мужа благородного, любящего, уважавшего ее человеческое достоинство, привле­кательного внешне и занимающего достаточно прочное положение в обществе. А таковых пока она не встречала. Почти все претенденты искали руки Хеленки исключительно из-за денег, двое или трое действительно любили ее, но их воспитание и положение в общест­ве оставляли желать много лучшего, короче ни один из них не соот­ветствовал представлениям девушки о достойном её супруге. Хеленка уже подумывала, не перебраться ли ей в Европу, туда, где ее никто не знал, и где она легко бы нашла себе мужа в буржуазных кругах. Все-таки что ни говори, а юноши из семей среднего сосло­вия здесь, на Тортуге, чурались Хеленки из-за её ремесла.

Появление Ренальда в Кайоне Хеленка восприняла как дар не­бес. Правда, в первой день она заинтересовалась лишь внешностью шевалье, а не его душой. Просто ей понравился застенчивый и кра­сивый парень, захотелось сделать его своим любовником. Хеленка иногда разрешала себе подобную роскошь: средства позволяли. А наутро, наутро Хеленка стала свидетелем случая, ни разу не ви­данного ею. Молодой человек бескорыстно заступился за незнако­мую ему девушку, и не просто девушку, а проститутку. Заступил­ся в силу своего характера, поразительного для сознания Хеленки и ее подруг. Поступок дикий для Кайонских общественных и моральных устоев, вызвавший удивление и заставивший Хеленку взглянуть на шевалье д'Эгля с неожиданной стороне. Впервые в лице мужчины Хеленка увидела благородного человека, который считал своим долгом вступаться за слабых и обиженных, человека, а не расчет­ливого сутенера - подонка или распущенного циника. Встретила порядочного представителя сильной половины рода человеческого, не имеющего ничего общего с подлыми прощелыгами, зарабатывающи­ми на горе других и равнодушными ко всем, самовлюбленными эгоис­тами. Познакомилась с мужчиной, умеющим уважать даже в падшей женщине человеческое достоинство.

Внезапное открытие обрадовало Хеленку, поразило её в самое сердце: перед нею был тот самый образец мужчины и супруга, о котором она столько мечтала, - и одновременно огорчило: идеал ока­зался офицером, представителем знатного и древнего рода, а значит, человеком другого мира, другого круга, человеком, которому моральные предрассудки, представления о дворянской чести и об­щественное мнение запрещали дружить  с простолюдинкой, а не то что жениться на ней. Казалось, перед Хеленкой вставало непрео­долимое препятствие. Возведенная веками стена невежества, предрассудков и ханжества, отделявшая второе сословие от третьего. Стена, преодолеть которую было труднее, чем грешнику попасть в рай, свинопасу стать папой римским, европейцу дойти пешком до Ин­дии. Но, несмотря на это, Хеленка решилась идти на штурм. Вверх, вверх и ещё раз вверх по общественным ступенькам прорваться в чуждое ей сословие. Задача, почти неразрешимая в Старом Свете, но облегченная в Вест-Индии, где так мало богатых женщин и так много безденежных дворян, охотно избирающих в супруги богатых простолюдинок. И не будь Хеленка женщиной легкого поведения, за­дача была бы относительно нетрудной. Но проститутке стать дво­рянкой!? И все-таки Хеленка решилась: разузнав о Ренальде все, что только могли сообщить моряки «Фульмината» и городские сплетницы, Хеленка стала искать более тесного знакомства о шевалье.

Случай представился скоро. В тот день в таверне  «У фран­цузского короля» не было никого, кто мог бы помещать планам де­вушки. Гюи наслаждался обществом Мерседес, Дик Бультон отплыл с отцом на Ямайку, Мигель принимал у себя капитанов, а барон Анри де Шато пел серенады под окном госпожи Обри, с риском на­рваться на её ревнивого супруга. Даже сумасбродный Гринвольдо, не вызывавший у Хеленки, в отличие от подруг, восторга, отсутствовал в таверне. Ренальд ужинал в полном одиночестве. И Хеленка реши­лась воспользоваться моментом, может быть единственным в её жизни.

Но куда делась её обычная беззастенчивость? Разве так под­ходила к парням знаменитая Хеленка? Обычно она говорила «Привет!» и, не опрашивая разрешения, садилась рядом с моряком, охотником, а то и купцом. И  мужчина был на седь­мом небе:  как же, красавица, чьей любви домогается столько пре­тендентов, на эту ночь выбрала имение его, - и щедро одаривал девушку. Так зачем же сейчас она ищет глазами свою подругу Порси, зачем машет ей рукой, призывая к себе на помощь? Хеленка смущена? Смущена та, чья бесцеремонность вошла на острове в поговорку? Неужто возможно такое? Возможно. Хеленка влюблена, и жаждет выйти замуж, а потому робеет, потому стесняется нахально сесть рядом с предметом своих вожделений и возможным супругом в будущем. Интуитивно она чувствует, что обычные методы для Ренальда не годятся. Хеленка боится, что он может неправильно истолковать её желание и принять глубокое чувство за развязное нахальство проститутки.

Человек скромный, шевалье не терпит самоуверенных наглецов, ко­торые в своей самозабвенной глупости считают, что им все дозволено и перед ними никто не устоит. К тому же он с таким уважением относится к женщине, так превозносят её добродетели (к сожалению, ча­ще всего мнимые), что бесстыдные пошло-простецкие отношения гуля­щего мира воспринимает как нечто чуждое и омерзительное и, сталкиваясь с ними, мгновенно переходит к глухой обороне: с равнодуш­ием и презрением  отвергает вое домогательства жаждущей любви сто­роны. Это Хеленка поняла с первой же встречи. Нет, с такими, как Ренальд, надо обращаться деликатно и осторожно, лучше всего в ду­хе общепринятых  традиций. Показать перед ним все лучшее, что в тебе есть, и только после того, как он уже прочно попал в сеть и петля затягивается наверняка, можно переходить в решительное наступление, брать от парня все, что тебе нужно. Так рассуждает Хеленка и просит подругу Порси составить ей компанию. Вдвоем легче, проще. Когда рядом подруга, можно держать себя раскованней, уве­ренней, Если, случится, забудешь  или не найдешься, что сказать, она поможет, вовремя подскажет, легкой, остроумной репликой раз­рушит возникшую неловкость в разговоре, что иногда случается при первой встрече влюбленных, а то и просто бесцеремонно выведает у предмета   твоей любви все, что тебя интересует.

И Хеленка предлагает Порси подсесть к шевалье вместе. Порси не отказывается. Во-первых, она тоже заинтересовалась бесстрашным незнакомцем, которой спас её от жестоких побоев, во-вторых, от него можно узнать что-нибудь интересное о Дике Бультоне, к чьей юной красоте так неравнодушна Порси.

- Вы позволите? - это Хеленка. Голос её дрожит, выдавая волнение.

- Пожалуйста! - неопределенно пожимает плечами Ренальд. Шевалье смущен и несколько растерян. Две хорошенькие девушки ищут его общества, а он не знает, как вести себя с ними.

Девушки усаживаются за стол, и несколько мгновений четыре прекрасных  самоцвета испытующе смотрят на шевалье, вгоняя его в краску. Подруги молчат, словно ждут, чтобы первым начал Ренальд. Так принято, так они привыкли. А офицер молчит, не зная, о чем говорить. В душе он проклинает себя, понимает, что мол­чать нельзя, нельзя сидеть подобно каменному болвану - ведь тем самим с головой выдаешь свою неопытность и робость. А женщины не любят таких. Они любят смелых, решительных, уверенных в себе молодых людей. А робких? Над ними, в лучшем случае, насмехаются, а чаще вообще не замечает или смотрят как на пустое месте. Ренальд понимает это, но сказать ничего не может: язык, словно налит свинцом, не пошевельнешь. А в голове удручавшая пустота, ни одной мысли. Такая пустота встречается разве что в бутылке, к которой приложился ненасытный пьяница. И Ренальд молчит, мол­чит подобно любовнику, которого застает ревнивый муж в объятиях своей жены. Но так не может долго продолжаться. Компания, в кото­рой все молчат, рассыпается, как дворец из мокрого песка под лучами жаркого солнца. И, более нетерпеливая, Порси первой нару­шает молчание.

- Я хочу поблагодарить вас за благородный поступок!

- Ради бога. Право, не стоит! - ещё пуще смущается шевалье под ласково-насмешливыми взглядами девушек. А Хеленка думает:

- А ведь он мальчик. Не целованный и неопытный мальчик. Робок и застенчив, словно ему пятнадцать лет. А как он красив и скромен!

- Нет, стоит! - возражает Порси и с жаром продолжает: - Редко кто вступится за проститутку. Все почему-то забывают, что мы тоже люди, что у нас тоже есть честь и гордость. А вы видите в нас людей, а  не предмет наслаждения. И за это я благодарю сегодня вас от себя и от других девушек. И одно ваше слово, - тут голос Порси приобрел лукавый оттенок, - и любая из нас готова отблаго­дарить вас.

Глаза Ренальда сверкнули от негодования. Твердым, резким и несколько надменным голосом, каким обычно  говорят с врагами пе­ред тем, как сделать им кровопускание или увеличить вес тела на тяжесть пули, шевалье сказал:

- Я не ищу вознаграждения за свои поступки. И никто, даже сам король не может сказать, что я просил награду за свои действия. Я считаю, что всякая несправедливость должка быть наказа­на. На свете слишком много подлецов и негодяев, чтобы спускать им. Если не вступаться за слабого, не бороться с бесчестием, мерзостью, грязью душ, не учить мерзавцев и нахалов - мир поле­тит в тартарары, превратится в скопище пауков и скорпионов, готовых пожрать друг друга. И долг каждого человека - вступаться за беззащитных и обижаемых.

- Вы удивительный человек! - воскликнула Порси, а Хеленка мыслен­но отметила:

- Он благороден.

- Я дворянин и дорожу своей честью! - коротко ответил Ренальд, слегка краснея под лукавым взором Порси.

- Он  скромен, - подумала Хеленка, а Порси переменила тему бесе­ды.

- Надолго вы в наши края?

- Один бог да наш капитан знают об этом! - улыбнулся шевалье девушкам.

- Меня зовут Порси, - быстрый взгляд черных глаз на молодого человека, - а её - Хеленка.

- Я знаю, - вежливо поклонился в ответ Ренальд, понимая, что таким образом его просят представиться.

- Меня зовут шевалье Ренальд д'Эгль де  Монтань. Но для удобства друзья зовут меня Ренальд, шевалье, или д'Эгль. Я офицер фрегата «Фульминат». Мы прибыли из Марселя.

Ренальд замолчал, раздумывая, что ещё может заинтересовать девушек.

- Сколько вам лет, шевалье? - пришла на помощь, если, конечно, столь бесцеремонный вопрос можно назвать помощью, Порси.

Шевалье слегка покраснел. Он вспомнил подобный вопрос Хеленки и конфуз, который приключился с ним тогда.

- Двадцать четыре, я уже спрашивала! - вмешалась в разговор Хелен­ка, которая решила, что её подруге уделяют слишком много вни­мания, и попросила  Ре­нальда:

- Расскажите о себе.

- Что? - Шевалье был смущен.

- Много ли у вас друзей, есть ли семья, невеста, или, может, вы уже женаты? Где расположены ваши родовые земли? Что связывает вас о графом Сантиной и бароном де Шато? Куда делся Дик Бультон, и почему вы связались с флибустьерами? - перечислила Порси. - Нас интересует буквально все. Мы страшно любопытны.

Ренальд слабо улыбнулся.

- Дик отправился домой, на Ямайку. (- Жаль! - вздохнула Порси) Граф и барон - мои друзья. Уже семь лет мы вместе. Семья, - шевалье нахмурился, - семьи у меня нет. Я одинок. Земель и замков тоже нет! - легкая гримаса пренебрежения, какая бывает лишь у тех ред­ких жителей Земли, которые знают, что не в деньгах счастье, тро­нула печальное лицо Ренальда.

- А ведь он несчастлив! - вдруг догадалась Хеленка и острая жалость к красивому и благородному офицеру вдруг пронзила её серд­це. А Порси понимающе кивнула головой и спросила:

- Скажите, а граф и барон тоже бедны?

- Граф и барон? О, нет, куда мне до них. Они из богатейших семей Прованса и пустились в разбойничьи авантюры из чистого озорства. Впрочем, как и я, - не без насмешки ответил Ренальд, с тонкой проницательностью разгадавший ход мыслей девушки.

- Они вас притесняют? - Хеленка сама поразилась глупости своего вопроса.

- Меня?! - переспросил Ренальд негодующим тоном и таким взглядом ода­рил подруг, что девушкам сразу стало ясно, какая гордыня и ка­кое чувство собственного достоинства скрываются в душа их безземельного собеседника.

- Жалок будет удел человека, осмелившегося оскорбить шевалье, - по­думала Хеленка, а Порси внезапно спросила:

- Как вы находите женщин нашего круга?

- Как и остальных, - пожал плечами Ренальд. - Во всех сословиях есть хорошие и плохие, честные и неверные, добрые и злые.

- А какие, по вашему мнению, мы? - допытывалась Порси.

- Не могу сказать, - серьезно ответил шевалье. - Я слишком мало вас знаю.

- А вот ваш друг, граф Сантина, презирает нас и не считает за людей! - прямо заявила Порси, а Хеленка возмущенно дернула под­ругу за платье.

- Думай, что говоришь!

- С чего вы взяли? - грозно посмотрел Ренальд на Порси.

- По его глазам вижу! - усмехнулась Порси. - Слишком они у него гор­дые, аристократичные!

- Он мой друг! - с вызовом ответил Ренальд.

- И хороший друг! - внезапно вступилась за Сантину Хеленка. - До сих пор не могу забыть, как он бросился вас защищать в са­мую гущу голландцев.

- Он бесстрашный и честный человек! - твердо сказал Ренальд. - Да, он не без странностей...

- У кого их нет! - перебила Хеленка шевалье и смеющимися глазами взглянула на офицера. - Скажите, вы всегда такой?

- Какой?

- Нерешительный с женщинами!

Ренальд густо покраснел, а Порси упрекнула подругу:

- Напрасно обижаешь мальчика, Хеленка! Не видишь, как он робеет. Просто у него никогда не было девочки, способной позаботиться о его воспитании. Ведь так? - обратилась Порси с вопросом к Ре­нальду, у которого от подобного издевательства заалели кончики ушей. Другой бы на его месте отшутился или сказал резкость, но Ренальд был настолько растерян и подавлен неожиданным оборотом разговора, что не нашелся, что возразить и лишь кивнул в знак согласия.

- Вот видишь, Хеленка, - обратилась Порси к подруге. - Чем попусту болтать да насмехаться, взяла б шевалье под свое покровительст­во. Как, шевалье, красивую я вам наставницу выбрала?

Ренальд не знал, куда деваться от стыда и растерянно уставился в стол под насмешливыми взглядами довольных подруг. Девушки перемигнулись.

- Молчание - знак согласия! - по-своему расценила Порси нерешитель­ность молодого человека и обратилась к подруге: - Дерзай, Хеленка. А мне пора идти. Меня зовут. Надеюсь, вы не обидитесь на меня, если я вас покину! - и быстрая Порси упорхнула  прежде, чем кто-либо успел возразить.

Хеленка и Ренальд остались одни. Шевалье молчал, искоса поглядывая на красивую соседку. Некоторое время молчала и Хеленка, любуясь красотой и смущением своего избранника, потом вздохнула и сказала:

- Не обижайтесь на мою подругу. Она очень невоздержанна на язык, и часто болтает лишнее.

Шевалье передернул плечами, словно желая оказать: какое это имеет значение? Хеленка нежно посмотрела на Ренальда и ласково коснулась своими тоненькими, но сильными пальчиками его руки.

- Вы не ответили на вопрос, шевалье.

- Какой? - несколько удивленно посмотрел офицер на девушку.

- Вы согласны дружить со мной?

- Хм! - На бледных щеках Ренальда вновь начал пробиваться румянец

- Я понимаю, я вам не ровня, вы дворянин, а я...

- Причем здесь титул! - почти грубо перебил девушку Ренальд.

- У меня принцип простой: если вы хороший человек и достойны уважения, я протяну вам руку, будь вы последним из бедняков, а если вы негодяй или обманщик, будь вы сам герцог Анжуйский, я отвергну вашу дружбу!

- Да, но женщине моего ремесла...

- Вот что, девочка! - Ренальд сжал своими железными пальцами теп­лую, мягкую руку Хеленки. - Я верю, что мы станем друзьями, но сейчас об этом говорить еще рано. Вы почти не знаете меня, я совсем не знаю вас. Если вы так желаете, давай будем встречать­ся, говорить, гулять, узнавать друг друга. А когда ми познакомимся ближе, я скажу, да вы и сами почувствуете по моему к вам отношению, будете ли вы для меня настоящим другом иди нет. Нравится мое предложение?

- Да! - обрадовалась девушка. - Я согласна! Я и сама хотела пред­ложить нечто подобное.

- Значит, договорились! - с облегчением засмеялся Ренальд и смелее посмотрел в глаза девушки. Секунду он любовался ими, а по­том заметил:

- А вы красивая!

- Вы находите? - самодовольно изогнула бровь Хеленка и, забывая свой первоначальный план, не торопить события, с хитринкой по­вела глазами:

- Насчет душевного сближения мы договорились, а как быть с телесными наслаждениями?

И, скатив Ренальда жарким, зазывным и много обещающим взглядом, профессиональным взглядом женщины  легкого поведения, что так неотразимо действовал на мужчин и их кошельки, предложила:

- Пойдем? Тут рядом.

В глазах шевалье сверкнула искра гнева, которую он тут же пога­сил.

- Не надо, Хеленка! - тихо попросил Ренальд, теряя легкость бесе­ды и впадая в мрачное уныние:

- И эта о том же!

Хеленка спохватилась.

- Простите меня! – бледнея, прошептала она. - Я сказала глупость!

И девушки о силой сжала пальцы шевалье в своей руке.

Ренальд осторожно освободил из плена свою руку, взглянул на девушку, которая как-то жалко, затравленно, словно загнан­ный в ловушку зверек, смотрела на него, и пожалел:

- Потом... когда мы лучше узнаем друг друга...

- Конечно, конечно, как вам будет угодно. Вы совершенно правы. Я сказала не то, что думала! - охотно стала каяться девушка, об­радованная, что шевалье, который так запал ей в сердце, не воз­мутился, не ушел, не обиделся на столь неосторожно ворвавшиеся у неё слова.

- Странный парень, - думала Хеленка. - В таком возрасте, а ведет себя, как мальчик. А может, это и к лучшему. Может, это и есть черта настоящих мужчин: не гоняться за каждой красивой юбкой, а любить один раз, но на всю жизнь! Неужели он не станет моим? - Хеленка с некоторой робостью и затаенным страхом посмотрела на шевалье. - Как вести себя с ним, как подобрать ключ к его сердцу? Не ошибиться бы...

- Господин шевалье! - У стола выросла стройная фигура Гринвольдо.

- Господин граф просит вас прибыть на фрегат. Капитан собирает офицеров.

Быстрый взгляд на красивую собеседницу шевалье, чья одежда красноречиво свидетельствовала о её роде занятий, и коварная усмешка промелькнула на демонических устах слуги Сантины. Ренальд заме­тил усмешку и нахмурился. Подумал и процедил сквозь зубы:

- Подождешь меня у таверны. Пойдем вместе. Ступай!

Гринвольдо, которому не понравилось столь неожиданное пред­ложение офицера, опасливо покосился на Ренальда, желая по мрач­новатому лицу друга своего господина определить его намерения, и, не преуспев в этом, с тяжелым сердцем, покинул зал.

Хеленка умоляюще взглянула на Ренальда. Шевалье понял де­вушку.

- Мы увидимся через два дня. Здесь, у входа в таверну, после вторых склянок, - предложил он и пояснил: - Завтра я на вахте.

- Я буду ждать.

Глаза Хеленки лучились от радости. Она одержа­ла первый успех. Пусть незначительный, но успех в своих замыслах. Ей дали слово прийти на свидание. Слово дворянина. А это значило много. Знатные люди - не чета плебеям, держат свое слово, если, конечно, не продали или не прокутили своей чести в той грязной яме хитроумных интриг и предательств, что называется жизнью  знати.

- Увидимся! - подарил Ренальд ласковый взгляд девушке на прощание, девушке, которая, почему-то вызывала у него двойственное чувство: влечение к её красоте и настороженность к её замыслам.

У входа в таверну Ренальд застал Гринвольдо, которой с гор­деливым видом прогуливался вдоль стены и бросал любопытные взгляды на стайку девушек, что шла мимо.

- Эй, парень, - весьма неласковым голосом окликнул слугу Сантины Ренальд, - поди-ка сюда.

- Я, господин шевалье! - с опаской приблизился Гринвольдо к офи­церу, высматривая краем глаза возможный путь для бегства.

- Запомни, парень, - угрожавшим голосом сказал Ренальд, - ещё раз увижу усмешку, подобную той, которую я только что видел, живого места на тебе не останется.

- Понял! - почесал подбородок Гринвольдо и отвел глаза в сторону.

- Я предупредил! - И шевалье направился вдоль набережной на ко­рабль...

 

- Зачем тебе Ренальд? - допытывалась Порси у Хеленки, когда три подруги, Рената, Порси  и Хеленка, собрались дома. - Он ведь совсем мальчик. Да и денег у него не густо. Его товарищи гораздо интереснее и богаче.

- Кто, граф Сантина и Анри де Шато? Они же ветреные прощелыги, тре­пачи и сластены! - заявила Рената. - А Ренальд серьезней человек, по всему видно. Такой если полюбит, то на всю жизнь. А его друзья сегодня любят - завтра разлюбят. Да и спеси у них барской много: никогда они не снизойдут до женитьбы на девушке нашего круга.

- Думаешь, Ренальд женится? Никогда! - заявила Порси.

- Если полюбит, женится!

- Так то если полюбит! - Порси насмешливо присвистнула.

- А что, думаешь, у Хеленки не хватит ума и красота?

- Перестаньте! - вмешалась в спор Хеленка. - Подумайте лучше о себе.

- Признайся, Хеленка, - ласково обняла подругу Порси, - очень хочется замуж?

- А тебе?

- Мне нисколечко.

- Вот и врешь! - заявила  Рената. - Думаешь, не видела, как ты взды­хала о Дике.

- Так то Дик.

- А для некоторых Ренальд будет получше Дика, - усмехнулавь Рената,

- Парень нашего круга, - продолжала Порси. - Моряк.

- Сын богатого папаши, - уколола Рената.

- Пусть англичанин, но тоже флибустьер, из местных, - не обратила внимания на шпильку Порси. - Родился и вырос на островах, не то, что какой-то заезжий дворянин из Европы. Приехал, погулял, помо­рочил девушке голову и упорхнул, точно мотылек.

- Может, другие и такие, но не Ренальд, - запротестовала Рената. - Человек с таким рассудительным и печальным взглядом не может быть негодяем. Правда, Хеленка?

- Не знаю, - задумчиво покачала головой красавица. - Как-то не за­думывалась над этим. По-моему, человека лучше Ренальда я ещё не встречала. Он красив, честен, у него доброе сердце, он благоро­ден. И если он меня полюбит... - Хеленка замолчала, а её глаза приняли мечтательнее выражение.

Подруги понимающе переглянулись.

- Безнадежно влюблена. Говорить с такой о её избраннике - либо выслушивать дифирамбы в его адрес, либо даром терять время и сло­ва. Что же касается прочих мужчин, то они для неё не существуют.

 

А Ренальд сидел в гостях у графа Сантины, в доме которого собра­лось небольшое общество, и, уединившись, насколько можно уединить­ся в компании подвыпивших моряков, думал. Вновь и вновь возвращаясь к дневной беседе с Порси и Хеленкой, шевалье размышлял над предложением последней: дружить.

Дружить?

Ренальда не смущало ремесло девушки. Годы жизни в Париже и Провансе, похождения Сантины, свидетелем которых являлся шевалье, убедили Ренальда, что светские женщины, особенно из высших слоев общества, в сущности ничем не отличаются в поведении от тех, кто избрал проституцию источником своего существования. Та же распущенность, та же продажность.

Да и в чем можно было винить бывшую рабыню, приученную сво­им прежним хозяином к чувственным наслаждениям и волею судьбы заброшенную на остров флибустьеров и охотников, где единственной возможностью выжить для одинокой женщины из простонародья явля­лась проституция в различных ее вариантах: в тавернах ли среди моряков, на содержании ли богатого господина, служанкой ли в трактире, горничной ли в хорошем доме. А грань между бесправными служанками, горничными и независимыми шлюхами являлась столь нечет­кой, столь стертой, что многие и не видели различий.

И пусть женщины из знатных и буржуазных семей острова пре­зирали проституток, чурались их общества, поведение первых не намного отличалось от нагловатой распущенности девушек из таверны. Разве что шлюхи творили все открыто, а дамы высших, особенно буржуазных слоев - тайно.

И все-таки самым главным, что позволяло Хеленке надеяться на лучшее будущее и мечтать о браке с шевалье, было то немало­важное обстоятельство, что Ренальд, в отличие от подавляющего большинства дворян, не страдал предрассудками своего сословия.

Подлость родственников, жаждавших его земель и смерти, годы жизни в лесу, среди буйной, безбожной ватаги разбойников, траги­ческая гибель Флеретты и частое общение с простолюдинами, позво­лили Ренальду избавиться от многих заблуждений своего века.

- Не порода и богатство определяют человека, а ум и прирож­денное благородство! - считал шевалье и одинаково  относился к бла­городному дворянину и честному горожанину или трудолюбивому крестьянину - уважал в них людей. Не делал он различия и между подлецами: будь то знатные дворяне, ростовщики из крестьян или раз­бойники, отбиравшие последние крохи у бедняков, - презирал их и ненавидел. И никто: ни товарищи по полку, ни сам Гюи с его аристократическими замашками, ни веселый д'Абеллин с его знанием мирка провинциального духовенства, ни благородный д'Аврон, щепетильный в вопросах чести, но дворянин до мозга костей, не смогли поко­лебать мировоззрение шевалье и доказать, чем же все-таки дворянин лучше не дворянина.

Д'Эгль одинаково уважал женщину и ненавидел её пороки, как в знатных дамах, так и в самых последних нищенках.

К тому же Ренальд понял из того, что удалось узнать от зав­сегдатаев таверны, что Хеленка в значительней мере жертва обстоятельств. Ее вынудили к ремеслу проститутки голод и жажда незави­симости: два великих творца, создавших человека и  извечно крутивших колесо его истории. Когда нечего есть, самая гордая дама бросит свое целомудрие в трясину разврата. Единицы предпочтут смерть  бесчестию, редкие, как белые орлы среди черно-белых собратьев, гордые женщины, которые ставят свою честь и достоинство выше смерти. Единицы. А Хеленка была обычной девушкой.

- Так значит, пойти на встречу? Да, пойти! Хеленка красивая девушка, и, су­дя по всему, хороший человек. Решено, он пойдет на свидание. Что скажут друзья, общество? А какое им дело? - вдруг со злостью подумал Ренальд.

- Я же им ничего  не говорю, когда они устраивают свои дела, флиртуют, голубятся с женщинами. Так и им нечего совать нос в мои дела.

 

             ГРИНВОЛЬДО И РАЗВЕДКА ИСПАНИИ,

                                          или

               КАК РАСКРЫВАЮТ ШПИОНОВ.

 

- Связался я не  свою голову с аристократами, - жаловался капитан Чезаре Галеаццо своему приятелю адмиралу Мигелю Бискайскому.

- Из троих моих офицеров-дворян только один стоящий - это шевалье Ренальд д'Эгль. Настоящий боевой командир: дисциплинированный и предусмотрительный, бесстрашный и находчивый. Ему смело можно поручить любое дело. И хотя он третий по рангу, я по праву считаю его своим первым помощником. Ибо надеяться на Гюи и барона нельзя: могут подвести в любой момент. У них на первом месте наслаждения, удовольствия, а на втором обязанности. Не отрицаю, в походе они хороши: храбры, находчивы, умеют воодушевить людей на рискованное дело, опытны ратном искусстве, но на суше, в портах от них сплошное горе. Во-первых, никакой помощи не дождешься, во-вторых, то один что-то натворит, то другой. Хорошо, что хоть стараются сами улаживать свои дела, редко требуется вмешательство капи­тана, а то не знаю, что б и делал. Уже две недели, как мы в Кайоне, и ты думаешь, Гюи или Анри хоть в чем-то помогли? Дудки. Граф обзавелся испанкой и от нее не отходит ни на шаг. Анри тоже не загонишь  на корабль: проверяет прелести тортугских дам. А ведь фрегат готовится к серьезному походу. Поразительное легкомыслие!

- А ты их выгони! - хладнокровно посоветовал Мигель. Галеаццо расхохотался.

- Ради бога, Мигель! Не путай разные вещи. Разве можно выгнать с корабля графа Сантину, владельца фрегата, сюзерена боль­шинства моих моряков? В чем - в чем, а в уме Сантине не откажешь. Он знал, что делает и куда плывет: подбирал к себе на корабль моряков, выходцев из своих владений, людей, для которых он и его род - бог и господин вот уже много сотен лет. А командир пехоты Ортон Рабле и весь его отряд пьяниц и сумасбродов, думаешь, отку­да? Все то же: бывшие гвардейцы, конюшие и егеря графа де..., черт, Сантины. Да они за своего господина любому голову оторвут. Про барона и его артиллеристов и говорить не приходится. Ясно и так, на чью сторону они встанут. Да и Ренальд. Он славный малый, благородный и честный, кристальной души человек. Люблю я его и уважаю и не сомневаюсь в его чувствах. Точно знаю, что он уважа­ет и в какой-то мере любит меня, а попробуй выгнать Гюи, он тотчас окажется в стане врагов. Верит Ренальд графу. Уж сколько лет они друзья, и дружба их настоящая. Разные люди, а вот, поди ж ты, сошлись накрепко, и разлучить их может разве что смерть. Так что ни о каком перевороте и речи быть не может.

- Сложное у тебя положение, - покачал головой Мигель. - А команда подчиняется тебе?

- Как самому Сантине. Граф поставил мое слово выше своего на ко­рабле. Он сам предупредил моряков: в походе любой приказ капита­на закон, обязательный, как для всей команды, так и для него, сюзерена экипажа и владельца корабля. За  невыполнение - смерть. Так что с дисциплиной порядок.

- Добрый день господа, - вежливо приветствовал старых морских волков смазливый молодой человек с плутоватыми  глазами.

Мигель, несколько удивленный, ответил и обратился к Галеаццо, которой едва кивнул юноше головой.

- Ты знаешь его?

- Бездельник, плут и задира почище своего господина. Зовут его Гринвольдо. Он личный слуга или оруженосец, поди разбери, графа Сантины. Видал, куда пошел? В трактир. А ведь я запретил отлучку с корабля. Не иначе у графа отпросился или сам сбежал.

- Как сам? - изумился Мигель.

- Очень просто. Спустился по веревочной лестнице, отвязал тузик и был таков.

- А что же вахта?

- Что она сделает? Не станешь же стрелять в своего! А наказывать его на берегу не имею права: привилегия его господина. Непутевый молодой человек.

И Галеаццо с осуждением посмотрел вслед Гринвольдо, который, весело перекликаясь со знакомыми моряками, входил в таверну «У французского короля».

 

А непутевей молодой человек, развалившись на лаве большого зала, громко требовал к себе хозяина.

- Журавель! - весело орал Гринвольдо под громкий хохот завсегдатаев. - Тащи свою падаль. Хищник с голоду помирает!

- Не хищник, а ворона! - мгновенно откликнулся владелец таверны.

- Хищники падалью не питаются.

- То есть как не питаются? - возмутился Гринвольдо. - А акулы? Они что же, не хищники?

- Ого, - зашумели вокруг моряки, - высоко берет.

- Зато низко спустится.

- Падаль так падаль! - пожал плечами Журавель и поставил перед Гринвольдо деревянный поднос, накрытый полотенцем.

- Блюдо специально для вас, сударь!

Гринвольдо храбро сдернул полотенце и тут же поплатился за свое молодечество: рой больших мух с громким жужжанием взмыл в воздух, а по залу пополз тяжелый, одуряющий запах гнилого, источенного червями мяса. Окружающие мгновенно схватились за носы, а Гринвольдо с воплем:

- Немедленно убери эту мерзость! - выскочил из-за стола и умчался в другой конец зала, откуда признал себя побежденным.

- Сдаюсь, Журавель! Твоя взяла! Забирай свое дерьмо и неси, что у тебя есть самое лучшее, я сегодня при деньгах!

С гордым видом, под восторженный шум посетителей, Журавель проследовал на кухню, выставляя омерзительное блюдо на всеоб­щее обозрение.

А освистанный Гринвольдо, нисколько, впрочем, не смущенный неудачей, вновь сел на свое место и стал ждать заказа, лениво отбиваясь от насмешек.

Через несколько минут на столе перед юношей появились: гру­динка жареного поросенка пикапи, вареная рассыпчатая картошка, обильно приправленная свиным жиром, жаркое из говядины с перцем, залитое острым местным соусом, и вяленая спинка акулы-катрана.

В бутылках были лучшие вина таверны: херес и малага, – груз, изъятый на захваченной и потопленной флибустьерами ван Вайна кара­веллы «Мадейра».

Гринвольдо с жадностью принялся за еду. По мере  того, как он уничтожал блюда и росло приятное чувство сытости, Гринвольдо ел все медленнее, разборчиво выбирая куски из украшавших стол тарелок, глазея по сторонам и самодовольно поглаживая свой живот, бока, талию. Внезапно рука юноши ощутила нечто такое, отчего у Гринвольдо сперло дыхание, учащенно забилось сердце, пища показалась пресной и безвкусной. Его гордости, его расшитого кошель­ка, наполненного десятью полновесными пистолями, честно заработанными во время последней игры в кости, не было на месте.

Ужас, гнев, жалость к деньгам заполнили душу юноши, застави­ли лихорадочно рыться по карманам, проверять  все тайники свое­го костюма. Проклятие! Денег не было. Кто, когда вытащил у него кошелек, Гринвольдо понятия не имел, но он хорошо помнил, что деньги были при нем, когда он покидал корабль.

Отсутствие денег и наполовину съеденный обед заставили юно­шу призадуматься.

- Как быть? Как вывернуться из неловкого положения? Занять у кого-либо денег? Не годится!

Конечно, в зале найдется немало моряков-приятелей, которые могли б поверить юноше на слово и заплатить за него, но Гринвольдо не хотел прибегать к чужой помощи. Обращаться за деньгами к завсегдатаям таверны - значило подрывать свою прочно устоявшуюся на Тортуге репутацию первого плута и пройдохи, для которого не существует проблем, а это для Гринвольдо было равносильно потере чести. Да и не хотелось ему, купавшемуся в лучах славы и всеобщего восхищения, позориться перед обществом, признаваясь в двух неудачах сразу: во-первых, в том, что его, ловкача из ловкачей, обокрали, во-вторых, в том, что, оставшись без денег, он не су­мел выкрутиться своими силами. Нет, попрошайничать не стоит. Ко­нечно, самым легким выходом было попросить тихонечко денег у ко­го-нибудь из господ офицеров или приятелей, из тех, кто умеет дер­жать язык за зубами, но, как назло, их-то в трактире и не было. Как правильно предположил Галеаццо, юноша сбежал в город самовольно. Команда пока оставалась на корабле: ожидалась важная работа по загрузке фрегата балластом и необходимыми для похода продуктами. Офицеры и те были заняты: Рабле и Гюи являлись руководителями предстоящих работ, Ренальд нес вахту, а барон отправился ловить крабов на внешний рейд. Ортенсия же, как назло, гостила у подруги в другом конце Кайона.

- Или, может, попросить у Журавля? Он свой парень, войдет в поло­жение, выручит. А вдруг, - Гринвольдо при этой мысли обдало жаром, - это его проделки! Может, это он велел обокрасть его, Гринвольдо, желая посмотреть, как будет расплачиваться первый пройдоха, что­бы публично посмеяться над ним. Нет. Журавель решительно не подхо­дит, пока есть подозрение, что это его козни. А если не Журавель, то кто? Как выкрутиться?

И Гринвольдо принялся лихорадочно перебирать  все известные ему способы пообедать за чужой счет, отбрасывая их один за другим как недостаточно надежные, и машинально осматривал зал, раздумы­вая, кто бы мог за него расплатиться. Но вот, кажется, сам гос­подь бог услышал молитвы юноши и послал спасение. Взгляд Гринволь­до упал на черноголового, смуглого, полного мужчину в богатом голландском костюме, который стоял в дверях таверны в некоторой нерешительности. Его рыхлое, с длинном носом лицо привлекало к се­бе внимание хищным выражением и маленькими глазами, что перебега­ли с одного посетителя таверны на другого в поисках равного или осведомителя, у которого можно за незначительную плату узнать все о Кайоне и его обитателях. Смуглолицый явно был приезжий. Гринвольдо, мгновенно оценив все за и против, решил, что луч­шей жертвы для плутовства не найти.

- Эй, Журавель! - окликнул юноша проходившего мимо хозяина. - Тот господин, видимо, ищет пристойного собеседника. Будь добр, пригласи его за мой стол.

Журавель лукаво усмехнулся, подошел к смуглолицему, пого­ворил с ним и подвел к столику за котором с важным видом восседал разодетый в шелка и бархат (старый костюм Гюи) Гринвольдо.

- Прошу, - гостеприимно указал на лаву рядом с собой слуга Сантины.

- Благодарю! - Смуглолицый обладал изысканными манерами аристократа.

- Вы впервые на нашем острове? - деловито осведомился Гринвольдо.

- Да.

- Отлично, - обрадовался Гринвольдо и обратился к Журавлю: - Жан, подайте господину закусить и удвойте  количество бутылок. Все за мой счет.

- Слушаюсь, мой господин! - скрывая усмешку, поклонился Журавель.

- Вы хорошо говорите по-французски?

- Надеюсь.

- Великолепно. Ваше имя?

- Торос Григорян.

- Черт побери! Никогда не слыхал ничего подобного. Вы не из Индии?

- О, нет. - Григорян улыбнулся. - Я армянин. Армения - это страна на границе Османской империи с Персией.

- Вы дворянин?

- Нет, из купцов.

- Рад познакомиться. Кавалер Гринвольдо Алоиз, провансальский дворянин. Ныне вольный мореплаватель.

- О, очень приятно. - Армянин, казалось, был польщен столь высоким знакомством.

- Служу офицером на фрегате «Фульминат», - доверительно сообщил Гринвольдо. - Думаю, вы его видели. Огромный, сорокапушечный ко­рабль сине-зеленой расцветки.

- Да, я обратил внимание. Корабль прекрасен. Только почему та­кой необычный цвет?

- Для маскировки. Его трудней заметить, особенно если спущены  паруса, а значит, и больше вероятность скрыться от  сильного преследователя.

- Разумно, - одобрил смуглолицый. - Только кто посмеет тягаться с таким могучим кораблем, на котором не меньше сорока пушек и пятисот человек команды?

- Сорок два орудия и пятьсот восемьдесят членов экипажа, - уточ­нил Гринвольдо. - Но это неважно. Ваше здоровье. Юноша осушил ку­бок и развивал свою мысль: - Когда имеешь дело с шестью галионами береговой охраны, лучшие качества для корабля - скорость и маскировка.

- Вы собираетесь к берегам Вера-Круса? - вырвалось у изумленного собеседника.

Интерес Гринвольдо к смуглолицему ещё больше возрос.

- Капитан надеется на богатую добычу, - обронил юноша, вновь напол­няя кубки искристой жидкостью.

- Бедные испанцы, - достал платок и вытер вспотевший лоб Григорян.

- О, в ближайший месяц они у нас станут не только бедными, но и бледными, - сострил Гринвольдо и весело рассмеялся. - Ваше здоровье!

- Благодарю, - поклонился в ответ Григорян и внимательно посмотрел на севшего за соседний столик, как раз напротив армянина, загорелого горбоносого мужчину с высоким лбом и пышной каштано­вой шевелюрой.

- Мигель, конечно, был против столь опасной затеи, а он, скажу по секрету, большой друг нашего капитана, но мы его убедили. Более того, он даже свои корабли дает нам в помощь, а там, глядишь, и сам пойдет, - легкомысленно разбалтывал секреты флибустьеров Гринвольдо, с аппетитом поглощая мясо поросенка, которое обильно запивал вином.

- И Пьер Пикар с вами? - осторожно спросил армянин.

- А как же! - не «заметил» оплошности собеседника Гринвольдо. - Раз­ве Пикар, Олонэ и Моисей Воклейн усидят, если сам Мигель идет? Ва­ше здоровье!

- Ваше здоровье! - ответствовал Григорян, настроение которого поднималось по мере «опьянения» Гринвольдо.

Собеседники дружно выпили.

Гринвольдо удовлетворенно крякнул, а Григорян разгладил свои пышные усы, нависавшие над жидковатой бородой, и украдкой посмотрел на соседний стол. Но обедавший там мужчина, казалось, совсем не интересовался происходившим между Гринвольдо и его собутыльником. Он отвернулся в сторону и с любопытством изучал шумную компанию, гуляющую в углу зала.

- Три тысячи моряков - это сила? - хвастался Гринвольдо.

- Сколько же надо кораблей, чтобы уместить такую ораву? - подливал смуглолицый провансальцу.

- Фрегат, три барка, четыре шлюпа, один флейт, девять пинасс, - всего семнадцать, нет шестнадцать... - Гринвольдо никак не мог подсчитать количестве кораблей.

- Восемнадцать, - пришел на помощь юноше Григорян. - Ваше здоровье!

- Верно! - обрадовался Гринвольдо, осушил свой бокал и стал при­подниматься из-за стола, но не смог встать и тяжело плюхнулся на место.

- Ух, штормит! - пьяно сострил Гринвольдо, а Григорян залился оглушительным смехом довольного собой человека и предложил: - А может, еще?

- Э, нет, - решительно  запротестовал юноша. - А то, если я брошу здесь якорь, мне капитан такой шквал устроит, что меня потом долго будет бросать мертвая зыбь.

- Как желаете.

- Эй, Журавель! - закричал Гринвольдо.

- Что угодно господам? - подскочил хозяин таверну.

- Сколько с нас? - спросил Гринвольдо, делая вид, что ищет кошелек.

- Я плачу! - заявил Григорян и тоже полез в карман за деньгами.

- Ай! - отмахнулся Гринвольдо. - Вы мой гость и ...

- Восемнадцать ливров! - произвел подсчеты в уме хозяин таверны.

- На ливр ты, как обычно, приврал, - нагло заявил Гринвольдо. - Но все равно, я, как человек щедрый, уплачу названную сумму! Но, черт побери,..

- Держи, уважаемый! - бросил два пистоля на стол Григорян, пока Гринвольдо разглагольствовал.  - За все! Сдачи не надо.

- Премного благодарен, - почтительно засуетился хозяин, загребая рукой деньги и пряча их в карман.

Едва Гринвольдо убедился, что за все заплачено и Журавель получил свое, он мгновенно «протрезвел» и крикнул, указывая на  «армянина».

- Хватайте его, он испанский шпион!

- Как? - вздрогнул Григорян. - Вы шутите?

- Я шучу!? А кто, как не вы, выпытывали у меня, куда поплывет Пьер Пикар, сколько судов пойдет к Вера-Крусу!? - орал Гринвольдо, привлекая к себе всеобщее внимание.

- Не слушайте его, он пьян! - старался перекричать юношу армянин, пятясь к выходу. Не тут-то было. Недалеко от двери купца вежливо взяли под руки двое рослых молодцов свирепой наружности. Кажет­ся, из личной гвардии Мигеля.

- Не спешите, господин. У нас имеется к вам несколько вопросов, - прогудел густым, тягучим басом один из них, обращаясь к Григоря­ну, по лицу которого разливалась смертельная бледность. Купец бросил отчаянный взгляд на стол, где сидел горбоносый. Никого. Огляделся. И в зале его нет. Одни настороженно-враждебные лица французов. Погасла последняя надежда. Григорян опустил голову и с минуту молчал, казалось, никого не замечая. Вопросы Гринвольдо и посетителей таверны остались без ответа. Один из конвоиров, повинуясь общему настроению, уже хотел пнуть удрученного пленника кулаком в бок, когда Григорян поднял голову и обвел окружающих твердым, ненавидящим взглядом.

- Да, - громко сказал он. - Вы правы! Я кастилец!

Взрыв кровожадной ярости заполнил паузу, которую лже-Григорян сделал преднамеренно.

- Я знаю, что меня ждет! - гордо заявил испанец. - И прежде чем ид­ти на смерть, господа, я прошу оказать мне последнюю услугу. - Испанец обратился к Журавлю, который стоял рядом и с любопытством разглядывал человека, который сжег бы живьем француза, попадись он к нему в руки. - Угостите меня стаканчиком той чудесной малаги, что я пил с вашим контрразведчиком. Прошу, не откажите.

- Не давать! Не давать! - закричал Гринвольдо, почуяв подвох, хо­тя и не знавший, в чем он заключается.

- Чего там жадничать, уважим человека, - предложил пожилой, доброт­но сколоченный, моряк о корабля Олонэ.

- Какой он человек? Он собака, испанец! - хмуро ответил один из конвоиров.

- Дать. Пусть пьет. Стаканчик не жалко.

- Обойдется!

В таверне начинал разгораться опор.

Вряд ли разоблаченный  шпион получил бы требуемое. Жестоко­сердных сторонников Гринвольдо было больше, и они бы сумели настоять на своем, если бы в зале не появился Жамб де Гро, которому сообщили о поимке испанского шпиона. Высокий, надменный капитан шлюпа «Гасконь» сурово взглянул на пленного.

- Кастилец?

- Да.

- Значит, умрешь.

- Знаю! - последовал бесстрашный ответ, а за ним - просьба:

- Капитан, вы, я вижу, дворянин. Не откажите пленному испанско­му идальго в последнем стаканчике малаги.

- Не давайте ему, капитан, не давайте! - закричал Гринвольдо.

- Почему? - покосился на юношу де Гро.

- Здесь какой-то подвох! - уверение заявил слуга Сантины.

- Какой?

- Пока не знаю. - развел руками Гринвольдо.

- В таком случае не лезь! - грубо оборвал юношу капитан.

А Журавель уже протягивая испанцу бокал, полный искрящейся жидкости.

Повинуясь знаку де Гро, конвейные отпустили руки испанца. Лже-Григорян взял дрожащей рукой стакан, широко перекрестился, прошептал: - Господи, прости мне мои прегрешения? - и залпом осушил бокал, к величайшему изумлению присутствующих.

- Разве так малагу пьют! - с досадой воскликнул кто-то.

- Пьют! - уверенно заявил кастилец. - Особенно сели она отравлена.

Страшная догадка обожгла Гринвольдо. Он метнулся к пленнику, чтобы заставить его вырвать все съеденное и выпитое. Но было уже поздно. Яд действовал быстро.

Кровь отхлынула от смуглого лица испанца, глаза закатились: короткий хрип вырвался из груди, и лже-Григорян тяжело рухнул на руки потрясенных моряков.

- Эх, я же говорил! - стонал Гринвольдо в отчаянии, что упустили такую добычу. - Не давайте ему вина! Говорил!

А в таверну входили Бертран д'Ожерон, Мигель Бискайский и Чезаре Галеаццо.

- Где шпион? - Губернатор строго посмотрел на столпившихся моряков.

- Отравился! - указали на тело испанца.

- Проклятие! - вскричал его превосходительство. - А вы куда смотрели!?

Мигель же тяжело вздохнул.

- Опять ничего не узнаем.

- Чего не узнаем? - заинтересовался де Гро.

- К кому он шел, не узнаем.

- Вы думаете, в Кайоне есть ещё кто-то?

- Не сомневаюсь.

Тело погибшего, выполняя распоряжения Бертрана д'Ожерона, обыска­ли. Осмотр вещей и одежды кастильца не дал результатов. Единственный трофей - туго набитой деньгами кошелек - передали Мигелю. Адмирал хотел было отдать его губернатору, но в последнюю минуту раздумал.

- Кто разоблачил врага? - спросил Мигель. Вперед вытолкнули Гринводьдо.

- Он!

- Гринвольдо разоблачил!

- Молодец,. - похвалил Мигель юношу и вручил слуге Сантины кошелек покойного. - Заслужил.

Двое чернокожих слуг губернатора, повинуясь распоряжениям его высокопревосходительства, вынесли тело из таверны. А капи­тан Чезаре Галеаццо обратился с вопросом к главному виновнику событий.

- Как ты узнал, что он шпион?

Гринвольдо плутовски усмехнулся. Помолчал, собираясь с мыслями, манерно, словно кокетка, повел плечами и принялся за рас­сказ.                                         

- О, это было нетрудно. У меня не было денег расплатиться за обед. Какой-то паразит, что б ему подавиться моими деньгами, что б ему за мои деньги подали самого дерьмового вина и самого вонючего мя­са, что б у него кусок застрял поперек горла, спер у меня кошелек. А так как я узнал о столь прискорбном для меня событии только в таверне, когда обед был уже съеден, вино выпито, а хозяин заведения уже начал на меня подозрительно поглядывать, то я решил, что надо предпринимать срочные меры и выкручиваться. Выход  ос­тавался один: заставить кого-то из присутствующих раскошелиться в мою пользу. Сижу, думаю, кого б облапошить. И тут, словно господь услышал мои молитвы. Гляжу, заходит один: сам смуглолицый, лицо простоватое, и растерянно озирается по сторонам. «Э, - думаю, - вот тебя-то, голубчик, мне и надо. Сейчас я тебя накормлю баснями, а ты заплатишь за мой обед». Приглашаю за свой стол. Представляюсь. - Гринвольдо лукаво усмехнулся под веселый смех слушателей. - И начи­наю его расспрашивать. Вижу, приезжий, местных условий не знает, но интересуется. Интересуется, думаю, а интересно - чем? Признаюсь честно, не понравилась мне его смуглая рожа. Армянином назвался, Григором каким-то, а на испанца похож. И черт его знает, есть ли та Армения вообще! Дай, думаю, закину удочку для проверки. И начинаю заливать про «Фульминат» (Галеаццо нахмурился). Смотрю, глотает, да ещё как глотает. Ну, я тогда так, между прочим, и пожаловался на трудности плавания у Вера-Круса: много, мол, испанских кораблей, хорошо вооружены. А он возьми и брякни об их числе. Вижу, птица глупая, любопытная, но знающая. Но, думаю, надо проверить еще. И я ему под величайшим секретом поведал, что мы готовимся в поход к берегам Вера-Круса (нахмуренное чело Галеаццо разгладилось, а в глазах появились огоньки доброжелательности к рассказчику). Три тысячи моряков собираются плыть для грабежа и разбоя. Восем­надцать кораблей готовятся к выходу в море. Тут уж он не утерпел. Стал спрашивать, какие в эскадре корабля, да, поплывет ли с нами Пьер Пикар, да что собирается делать адмирал Мигель. Я, разумеет­ся, этак пьяненько и растолковал, что к чему. Господи, чего я толь­ко ему не врал, - с притворно усталым видом вздохнул Гринвольдо под восхищенный шепот слушателей.

- Врал, врал, потом вижу: дело сделано, попался, голубчик. Отлично, решил я и стал требовать Журавля. Расплатиться хочу, а сам шарю по пустому карману, делаю вид, что достаю деньги. Тут он не утерпел. На радостях расплатился за меня, себя, да ещё и Журавлю дал за­работать. Вот так и получилось. Хотел за чужой счет пообедать, а поймал испанского  шпиона и его кошелек, - весело потряс Гринволь­до наградой, полученной от Мигеля, под громкий хохот собравшихся.

- Ай, да парень!

- Молодец!

- Великий плут!

- Такому не попадайся. Без штанов уйдешь!

Ещё долго восхищались моряки и завсегдатаи таверны ловкостью оруженосца Сантины, с неделю шептались горожане, передавая друг другу рассказ о похождениях юного провансальца, а девушки с надеждой посматривали в сторону Гринвольдо, не уделит ли он, знаменитый, и им чуточку своего драгоценного внимания.

И с тех пор, когда в таверне «У французского короля» видели, как очередной заезжий разиня, наслушавшись басен, которыми щедро угощали его флибустьеры, доставал кошелек и расплачивался за рас­сказчика, дружный хохот прокатывался по залу, а завсегдатаи воск­лицали:

- Смотри! Смотри! Еще один шпион объявился!..

 

- Дон Хуан, расскажите, что случилось с доном Альваро. Мне говори­ли невероятные вещи. Будто слуга Сантины, никчемный мальчишка, провел дона Альваро, как несмышленыша и спровоцировал на призна­ние.

- К сожалению, это правда. Дона Альваро подвели его самоуверенность и болтливость. Он мнил себя умнейшим разведчиком, являясь в действительности посредственным офицером армии. С помощью высокопоставленной родни он устроился к нам, думая, что здесь легко зарабатывать награды и чины. Мечтал о победах над лучшими умами врага, а погиб самым нелепым образом. Мальчишке нечем было пла­тить за обед, и он начал «петь соловьем». А дон Альваро решил, что ему выбалтывают сверхсекретные сведения, обрадовался и не захотел слушаться моих приказов. Думал преподнести адмиралу сюрприз, а провалился сам и едва не подвел меня. Мало того, что я трижды, рискуя привлечь к себе внимание, подавал ему знак немедленно покинуть собеседника, он еще вздумал искать у меня помощи, когда его охватили. Я едва успел скрыться от его неумного взора. Спа­сибо, хоть у дона Альваро хватило мужества покончить с собой и не выдать нас. Жестокий урок! Урок, преподанный болтунам и легковерам, коим на место в разведке. Урок, преподанный и нашему командованию: нельзя посылать смуглолицых и черноголовых связных с иберийской внешностью на остров, где совсем нет кастильцев. Для этого лучше всего использовать метисов или голландцев. Они не вы­зывает подозрения.

- Ужасная смерть. Глупая и ужасная. Но неужели мы простим мальчишку?

- Нет! Смерть испанского дворянина должна быть отомщена!..

 

              ЗНАТЬ МНИМАЯ И ЗНАТЬ НАСТОЯЩАЯ,

                                               или

ПОВЕСТЬ О ТОМ, КАК НЕКОТОРЫЕ БЕЗРОДНЫЕ ВЫСКОЧКИ ПЫТАЛИСЬ ОБВИНИТЬ ГЮИ В ПРИСВОЕНИИ ГРАФСКОГО ТИТУЛА, И ЧТО ИЗ ЭТОГО ВЫШЛО.

 

- Ах, да какой он граф! Обычный грабитель-флибустьер, при­своивший себе чужой титул, - ворковала в кругу подруг и почтенных господ Тортуги хорошенькая мадам Мюси, бывшая любовница по­койного Якобса. Вы только вслушайтесь в его имя: граф Сантина. Са – нти - на, - по слогам произнесла мадам Мюси и брезгливо сморщила свой премилый носик, - за милю несет деревенщиной, мужичьим хамским духом. А вы говорите, аристократ. У настоящей знати подоб­ные имена не встречаются. У них имена громкие, изысканные: Дандоло, Кондэ, Роган, или романтические: Шеврез, Монморанси, Мортемар. А тут какой-то Сантина. Офицеришке с таким именем графский титул идет так же, как гордая приставка «де» вшивой бездомной дворняжке. Фи! Сантина, конечно, хитрый малый, но если мы не поставим его на место, то через год-два все флибустьерские капитаны, мужицкие и безродные атаманы - все эти Пикары, Олонэ, Воклейны будут величать себя шевалье де Пикар, барон де Воклейн, граф де Олонэ.

- Ой, верно! – воскликнула юная, с нежной кожей шеи и роскошными белокурыми волосами Амели Рожер, дочь богатейшего плантатора с Эспаньолы.

- Обратите внимание, господа, как зовут капитана фрегата «Фульминат»?

- Чезаре Галеаццо. Галеаццо! Разве такие имена носят благород­ные итальянские патриции?

- Да, но такой могучий корабль, отлично оснащенный, недавно построенный, вышколенная и дисциплинированная команда, скорее напоминаю­щая экипаж королевского фрегата, чем сброд грабителей – голодранцев, - возразил хозяин приема, устроенного для местной торгово-земледельческой элиты, господин Лавуа. - Откуда они могут быть у безродных?

- Оттуда же, откуда и у наших местных горлохватов.

- Смешно сказать, до чего пали нравы нашего общества: принимать как равных каких-то самозванцев только потому, что они захвати­ли великолепный корабль и присвоили себе чужие титулы, вероятно побитых ими же аристократов, - вздохнула мадемаузель Валантен.

- По-вашему, барон Анри де Шато тоже самозванец? - резко спросила у Мюси мадам Обри, уязвленная тем, что ее возлюбленного причислили к плебеям.

- Он такой же барон, как я король! - с ехидцей прогудел тучный, похожий на вола господин Бершатрен.

- Среди своих рабов на плантациях вы выше короля! - бросила ему Обри.

- Анри Шато тоже барон среди наших горлодеров. Не всякий голодранец может похвалиться службой на таком прекрасном корабле, как фрегат «Фульминат».

- И все-таки господин Сантина - красивый мужчина! - во всеуслыша­ние заявила Сюзанна Моран, эксцентричная молодая особа, знамени­тая своими шумными любовными похождениями.

- Как всегда, - недовольно проворчал ленивый, похожий на кота, гос­подин Эркер, владелец плантации в ля Монтане, - у Сюзанны мысли только о жеребцах.

- Такое скажешь! - возмутилась его миловидная супруга.

- Я пооборву перья с их шляп! - хвастливо заявлял в соседнем кругу Дени  Вьерзон, юный задира и шалопай, избалованное чадо весьма ува­жаемого плантатора с Эспаньолы, под одобрительный гул слушателей.

- Смотрите, смотрите! - зашушукались внезапно юные прелестные соз­дания, шептавшиеся о своих  секретах чуть в стороне от поклонни­ков и друзей мадам Мюси. - Шевалье д'Эгль!

- Вы хотели сказать - лжешевалье! - поправил девушек Вьерзон и, гордо расправив жидковатые рыжие усики, направился к Ренальду, который, не подозревая ничего плохого, внимательно рассматривал собрание местной элиты, надеясь обнаружить барона де Шато, необходимого ему по службе.

- Сударь, - Вьерзон ухмыльнулся почти в лицо озадаченному шевалье, - у вас неправильно подвешена рапира. Так высоко её носят только приказчики и лакеи.

Дружный одобрительней смех воодушевил дерзкого. Он открыл рот, чтобы изречь следующую «остроту», когда Ренальд остановил верто­праха пренебрежительном движением руки.

- Не вам учить меня манерам! - ледяном тоном сказал шевалье, про­низывая наглеца предостерегающим взглядом. Но остановить Вьерзона, опьяненного вниманием всего общества, оказалось невозможным.

- Я слышал, вы лесной житель, обезьянка! - вновь оскалился Дени и тут же получил перчаткой по физиономии.

- Милостивый государь, вы бесчестный негодяй. - Речь Ренальда была тверда и изыскана. - И я требую удовлетворения.

Дени Вьерзон, публично оскорбленный среди разряженной, наускивающей его толпы, которая теперь, затаила дыхание и с напряжением ждала его ответа, сперва побагровел, затем побледнел, поше­велил губами, и наконец, так и не дождавшись поддержки со стороны островитян, выдохнул:

- Идемте.

- Выбор оружия за вами, - любезно напомнил Ренальд.

- Все равно, шпага или рапира. Все равно. - Вьерзан, казалось, был растерян.

Оба дуэлянта вышли. Несколько молодых людей выбежали следом.

 

… - Безобразие! - возмущенно говорил господин Порк своему соседу, малорослому и тщедушному Бершатрену. - Господин ля Фаверье расска­зывал, что Мадрид подал жалобу его величеству Людовику на дейст­вия наших моряков в Вест-Индии. И его величество поручил госпо­дину Кольберу разобраться и наказать виновных. Разве так поступают великие правители!

- Ваши слова очень неосторожны, сударь, - покачал головой господин Эксквемелин, служащий местного отделения компании, - и говорят, что вам неизвестны все подробности дела. Господин Кольбер, политик мудрый, выдвинул испанцам контрпретензии: захват испанским морским разбойником Хуаном Галено наших судов. Как видите, все не так плохо, как вам представляется. Я понимаю, вы не любите аристокра­тов, - Эксквемелин покосился на двери, нет ли вестника с дуэли, - это ваше право, но осуждать его величество...

 

... - Думаешь, отчего бесится Элоиза? Ей не нравится, что её возлюбленного свергли с баронского пьедестала. Как же, хвасталась бароном, а на деле - безродный выскочка, - доверительно шептала мадам Демилье своей подруге госпоже Трюдо Старшей.

- А господин Обри знает?

- Пока нет, - госпожа Демилье с нетерпением посмотрела на закрытые двери дома.

- Не мешает сообщить.

- Ух, что тогда будет! - довольно хихикнула Демилье...

 

... - Слыхали новость? - делилась с подругами чужими секретами маде­муазель Трюдо. - Сюзанна Моран закинула крючок с приманкой самому губернатору.

- Ну и?..

- Клюнул. Да ещё как сильно.

- Сообщить Маргарите? - посмотрела на подруг мадам Трюшен, находившаяся в довольно близких  отношениях  с  её  высокопревосходительством.

- Думаешь, она лучше? - усомнилась  Трюдо, а госпожа Руффиньяк в нетерпении воскликнула: - Да где же Вьерзон? Пора бы ему  и вернуться...

 

… - А по-моему, Дени повел себя недостойно, - продолжала разглагольствовать госпожа Мюси, - связаться с каким-то обор­ванцем, у которого даже украденный титул невысок.

- Насчет оборванца вы не правы, - попытался было возра­зить господин Лавуа. - Молодой человек выглядит вполне прис­тойно.

- Фи, - отмахнулась Мюси, украдкой поглядывая на дверь, - порядочные люди титулов не крадут...

 

... - Черт знает, что за порядки! - громко возмущался господин Гийар. - Какие-то два проходимца скупают весь маис Тортуги, поднимают на него цены, и никто не может их наказать?

- Вы недавно у нас, сударь, так же, как и Картава с при­ятелями, и плохо знаете здешние нравы. Думаю, если бы Картава был из местных он поостерегся бы так резко  взвинчивать цены. Он еще не знает, с каким наслаждением топят в море  зарвавшихся спекулянтов местные жители. Вы не думайте, что если сейчас на острове тишина, то это признак слабости. Даю вам сло­во. Если цена на маис останется прежней, то через день-два Кар­тава и оба его компаньон окажутся на дне Кайонской бухты, а их имущество передадут в общее пользование  или казну губернатора.

- Неужели это так опасно?

- Флибустьеры - толпа буйная и плохо управляемая.

- М-да, порядочки у вас. Да где же дуэлянты? Пора уже по­бедителю и объявиться...     

 

Наконец в дверях появился господин Ибирвег. Он ходил смот­реть на поединок.

- Как?

- Что?

- С победой? - забросали его вопросами.

Ибирвег восхищенно покрутил головой и воскликнул:

- Насквозь? Первым же выпадом! Вот это мастер!

- Кто?

- Кого?

- Да не тяните же!

- Говорите скорее!

- Кто убит?

- Никто не убит. Но вот господин Вьерзон не скоро подни­мется с постели. Шевалье д’Эгль расправился с ним легко и быс­тро, точно с цыпленком.

- У! - понесся по зале гул разочарования.

- Где же теперь Вьерзон?

- Господа Лонью и Чельберг понесли его домой, а шевалье ушел в порт.

- Подробности! Расскажите подробности! - потребовали да­мы.

- Да что тут рассказывать. Сражались они в ля бас терре, напротив дома де ля Пляса. Пока шли туда, Вьерзон клялся проды­рявить противника по всем правилам фехтовального искусства. А когда стали в позицию, сплоховал. Не смог отразить простейшего выпада. Хотя, что греха таить, шевалье д’Эгль  нанес его с  та­кой быстротой и силой, что отразить его мог бы разве Геркулес, да и то при известной ловкости. Короче, не прошло и четверти минуты, а в груди у Вьерзона уже сидели три дюйма отличной  толедской стали.

- Безобразие! - возмутился господин Порк. - Стоило трогать какого-то проходимца, чтобы заработать колотую раму.

- Не говорите, господа, не говорите, - запротестовал Ибирвег. - После того, что произошло, я нисколько не сомневаюсь  в дворянском происхождении господина д’Эгля.

- Ерунда! Победа в поединке еще ни о чем не говорит.  В Новом Свете многие плебеи фехтуют не хуже дворян… - начала бы­ло госпожа Мюси. Развить ей свои идеи не удалось.

- Тихо? - внезапно прервала её госпожа Обри. - Если мож­но верить глазам, пожаловал граф Сантина.

Головы присутствующих разом повернулись к выходу, у которого, поигрывая шагреневыми перчатками, в небрежной позе сто­ял Гюи. Граф пришел за другом, который, по слухам, направился к Лавуа, и теперь, несколько разочарованный, что не застал Ренальда, изучал общество в надежде найти кого-нибудь из приятелей.

Мужчины, наученные жестоким уроком, преподанным Ренальдом, молчали, не осмеливаясь связываться с победителем грозно­го Якобса. Нерешительность сильного пола возмутила прекрасную половину человечества, милые представительницы которой первы­ми начали атаку.

- Ты кого-то ищешь, Сантина? - грациозно, с очарователь­ной улыбкой на устах подплыла к графу госпожа Мюси.

- Мадам воспитывалась среди крестьян? - спросил с усмеш­кой Сантина.

- С чего вы взяли? - лицо Мюси пошло пятнами.

- Только крестьяне тыкают незнакомым людям. Дворяне  и воспитанные люди говорят «вы» даже своим слугам и вассалам, – ханжески - поучающим тоном заметил Гюи, которого обрадовала подвернувшаяся возможность развлечься.

Задыхаясь от ярости и стыда, Мюси багровела, не зная, что ответить.

- Тыкать  людям - невежливость, свойственная плебеям, - продолжал издеваться Гюи. - Еще хуже опускать титул дворяни­на, к которому вы обращаетесь, - это признак дурного воспитания и полного невежества в этикете.

У Мюси заалели уши, и, не зная, как ей быть, она посту­пила чисто по-женски: расплакалась и скрылась в толпе подру­жек.

- А разве вы дворянин? - несколько запоздало вступилась за Мюси госпожа Демилье, обращаясь к графу.

- Вопрос по меньшей мере странный, - ласково улыбнулся Гюи и  голосом, полным ханжеского сожаления, заметил. - Хотя че­го от свинопасов не услышишь. Темный народец, темный!

- О-о! - помертвевшая от неслыханного оскорбления жен­щина едва не упала на руки соседок. Отбивая эту атаку, граф и не подозревал, насколько точно он попал в цель. Господин Демилье в молодости на самом деле был свинопасом.

На миг в зале воцарилась мертвая тишина. Мюси тихо пла­кала. Демилье хваталась за сердце. Их мужья смущенно перегля­дывались. А Гюи улыбался с откровенным презрением.

- Вы оскорбили даму? - нашелся и среди мужчин храбрец. Вперед осмелился выступить господин Гроле, новый  воздыхатель Мюси, наследник покойного Якобса.

- Вы находите? - Гюи одарил Шарля Гроле ослепительной улыбкой.

- Я требую извинений? Извинитесь перед дамами, сударь? - Голос поклонника Мюси звенел от сдерживаемого волнения.

- Простите, с кем имею честь? - вежливо осведомился Гюи.

- Я - Шарль Гроле, владелец земель в ля Ринго, - предста­вился плантатор с важным и напыщенным видом.

- Сдаюсь! Сам граф Тулузский ничто перед вами! - расхо­хотался Сантина. - Признайтесь, король  Хлодвиг, часом не ваш предок?

- Я!.. Я!.. - голос Гроле срывался от обиды. - Я требую удовлетворения.

- Вы требуете? - Граф, казалось, лопнет от смеха. Притихшее местное общество вело себя настороженно и недо­умевало. И неясно, почему, но в души многих присутствующих закрались сомнения.

- А действительно ли граф Сантина самозванец? Не ошиблись ли они в своих предположениях?

Оскорбительней хохот Гюи вывел Гроле из равновесия. Он налился кровью и пронзительно закричал:

- Я требую поединка!

- Не вижу противника! - дерзко  усмехнулся Сантина в ли­цо подавленному поклоннику мадам Мюси. - Или ваша плебейская наглость настолько перешла все границы, что вы смеете бросать вызов графу Франции, человеку, чьи предки славились ещё во времена Карла Мартелла, потомку тех, кто сопровождал Карла Ве­ликого в его победоносных походах, кто возглавлял отряды кре­стоносцев, кто писал Савойским королям «Брат мой»? Вы смеете бросать вызов? Противник! Пустобрех и бахвал вы, а не против­ник! - Голос графа  зазвенел убийственным презрением. - Безродный выскочка. Мне стыдно марать о вас свое ору­жие. Вы смеете делать мне вызов, не понимая, что я презираю подобных вам, и  не дерусь  с никчемностями. Когда я принял вызов капитана Якобса, я шел на поединок с человеком отчаян­ной храбрости, человеком, чья слава, мужество и доблесть, урав­няли его в правах  с знатнейшими мира сего. А чем знамениты вы? Что совершили вы такое, чтобы я, владетельный сеньор, древ­ность рода которого восходит еще ко временам короля Теодориха, не посчитал зазорным обнажить против вас свое оружие? Чем?

В зале царила такая тишина, что было слышно, как за откры­тым окном жужжат насекомые. Гроле, багровый и смущенный, рас­терянно вытирал со лба пот.

Так и не дождавшись ответа от подавленного и перепуган­ного плантатора, Гюи пожал плечами, надменным взглядом обвел ошеломленную, изумленную и потрясенную толпу и, круто развер­нувшись  на каблуках, покинул  помещение.

С минуту в зале стояла мертвая тишина. А когда Шарль Гро­ле, сгорая от стыда, выбежал следом за графом, зала взорвалась шумом голосов.

- Непостижимо! Потрясающе!

- Ах, как он его отчитал!

- Раздавил! Уничтожил!

- Стер в порошок?

- Неужели он действительно граф?

- Аристократ он! Стопроцентный аристократ! Только родови­тый дворянин может вести себя так смело и уверенно!

- А мне кажется, он сверхнаглый самозванец.

- Бедный Гроле! Какое унижение!

- Говорила я вам, что они настоящие дворяне, - торжествова­ла госпожа Обри, - а вы не верили.

- Можно считать, что оба доказали свое дворянское проис­хождение: один гордым убийственным спокойствием, другой силой оружия.

- Чепуха! Стечение обстоятельств. А Гроле тоже хорош. Стоял, как чурбан, и пикнуть не смел.

- А что же вы, такой умный, молчали? Вот и высказались бы при графе Сантине.

- Да какой он граф! Самозванец и нахал!

- Сами вы самозванец!

- Что случилось, господа? Из-за чего такой шум? - В зале, сверкая драгоценностями и красотой, осыпая многозначительными улыбками молодежь, появилась раздушенная и разодетая супруга губернатора острова.

- Ах, милочка! - подбежала к Маргарите мадам Трюшен и об­няла  с легкой фамильярностью, на правах подруги и дочери само­го знатного (после господина д’Ожерон, разумеется) человека ос­трова. - Разреши наш спор. Сантина, д’Эгль и де Шато с «Фульми­ната» настоящие дворяне или нет?

- Только-то? - рассмеялась Маргарита. - Смею вас уверить господа, ваш спор бессмысленен. А те, кто верит, что граф Сан­гина, барон де Шато и шевалье д'Эгль люди не знатные, вероятно, никогда не видели настоящих дворян. Стоит только взглянуть, как смело ведут себя, как изящно и красиво говорят, с каким вкусом одеты, как небрежно расплачиваются, с каким искусством и галант­ностью ухаживают за женщинами и с какой легкостью выхватывают шпаги Гюи и его друзья, чтобы сразу сказать - перед нами нас­тоящие дворяне: храбрые и беспечные повесы, бесстрашные брете­ры, воспитанные люди, долго вращавшиеся в высшем, имейте в ви­ду, высшем свете, то есть при дворе короля. Самые знатные задиры и драчуны королевства несколько лет  назад трепетали пе­ред ними в Париже. Правда, барона я знаю меньше, но смею вас уверить: граф Сантина не водит дружбу с безродными.

- И шевалье  д'Эгль тоже состоял при дворе? - усомнился кто-то.

- Шевалье д'Эгль, - Маргарита стала серьезной, - бывший офицер гвардии его величества.

Гул изумления заполнил паузу, преднамеренно сделанную супругой его высокопревосходительства.

- Правда, шевалье отличается от своих товарищей, но это есть следствие его романтического и необычного детства. До шестнадцати лет шевалье Ренальд д'Эгль, бездомный сирота, вос­питывался в шайке лесных разбойников, пока граф Сантина, тоже офицер его величества, не взял на себя заботы о своем друге.

- Но от имени графа разит деревенщиной! - не утерпела госпожа Мюси.

- Сантина - не более, чем прозвище, под которым скрывает­ся одно из самых древних и знатных  имен Франции. Не всем же приятно, когда их имя называют в одном ряду с кличками морских разбойников.

- Какой  скандал, - прошептала госпожа Мюси.

- Бедный Вьерзон, - вздохнул Ибирвег. - Если бы он толь­ко знал, с кем связывается...

 

С того дня никто не осмеливался задевать офицеров фрега­та или сомневаться в знатности их происхождения.  Если кто  и проиграл во всей этой истории, не считая раненого господина Вьерзона и униженного господина Гроле, так это Ренальд, кото­рый сильно потерял в глазах местных дам и почтенных господ, когда они узнали, что он беден, и подтвердились слухи о его жизни  среди лесных разбойников. От былого уважения не оста­лось и следа. Господа с положением, то есть те, кто с гордостью носил имя обывателя и избегал появляться в море  без надежной охраны военных кораблей его величества, перестали здороваться о шевалье, дамы замечать при  встречах и на прие­мах. Кому нужен нищий возлюбленный с темным прошлым? Разве только таким сумасшедшим, как Сюзанна Моран. Но последняя была слишком увлечена его высокопревосходительством, чтобы об­ращать внимание на какого-то офицера, и Ренальда оставили в по­кое.  Впрочем,  шевалье это почти не задевало, тем  более  что он следовал древнему мудрому правилу: «Относись к людям так же, как они относятся к тебе». Да и вращался он в основном среди флибустьеров и боевых офицеров, то есть  совершенно  в  других кругах и совсем не интересовался мнением о своей персоне  обывателей, которых он, как истинный солдат и искатель  приключе­ний, искренне презирал. Равнодушие Ренальда к дамскому обществу было настолько известным, что не стоит об этом и  распростра­няться, тем более что на острове, рядом с шевалье была Хеленка, которая прилагала огромные усилия, чтобы завлечь молодого человека  в свои сети и не допустить его захвата другой хищницей.

 

                      ГРИНВОЛЬДО И БАНДА КРАБА.

 

Привычный, несмолкаемый, под стать морскому прибою, шум, заполнял главную залу таверны «У французского короля». Над головами  собравших­ся плыл табачный дым, смешиваясь с тяжелейшим запахом (от ко­торого у новичков резко подскакивало давление и мутилось в глазах) густых винных паров и презлейшего духа немытых человеческих тел. Местные старожилы действовали по пословице «сапожник без сапог», - то есть, живя у теплого моря, мылись, как в большинстве  забитых средневековой темнотой невежества стран Европы, два - три раза в год, да и то в бочонках из-под вина или селедки. Немногие из флибустьеров могли похвалиться чис­тотой своего тела и опрятностью нарядов. А так как человече­ская  натура всегда находит объяснения своим слабостям и по­рокам, уважительные причины своей бездеятельности, то и здесь недостатка в оправданиях неряшливости не было. Одни не купались в море, так как боялись акул, а набирать воду в бочку для них слишком обременительно и неудобно, вторые - из-за бо­язни сырости и простуды, третьи - за недостатком времени, четвертые не хотели выделяться из общей массы, пятые... впрочем  все и так понятно, и можно остановиться.

Густой, жаркий, плывущий от коптящих свечей воздух, наполненный запахом пота и спиртными парами, был настолько грязен, что его  перемещения можно было ви­деть невооруженным глазом.

Крестообразные люстры, на которых размещалось по дюжине свечей (точно по числу апостолов), слегка покачивались, так как дверь была все время в движении. Новые посетители заходи­ли, старые уходили. И тогда в жаркую спертую атмосферу залов врывались живительные холодные струи: на улице бушевало не­настье. Холодный южный ветер уже сутки господствовал над ос­тровом, принося с собой необычные и редкие для этих широт хо­лода и вздымая двухметровые волны разбушевавшегося моря.

Десятки людей. Все забито. В таверне и в погожие дни людно, а сегодня и ступить некуда, столько собралось народу.

Свободные от дел горожане, флибустьеры и моряки мирных судов, охотники буканьеры и орды нищих - всех загнало ненастье в укрытие. Все спешили в теплые  помещения, а особенно в такие, где можно пропустить стаканчик - другой горячительного, провести время с интересным иди деловым собеседником, красивой, обходительной дамой, которая  не имеет неумной привычки устраивать глупые сцены ревности по каждому пустяку, либо сыграть в  кости на наличные или долю  в будущей добыче. Пе­реполненный зал таверны гудел, точно осиное гнездо: обсуждали но­вости, обстряпывали делишки, просто веселились, изредка взрываясь шумом громкой ссоры, когда разгоряченные игроки пытались в рукопашной свести счеты, не выясненные за стаканчиком  с костями или карточным столом, либо подвыпившие ревнивцы делили понравившуюся даму. Всплеск шума, крики, громкая перебранка; два-три взмаха рукой, после которых одного из спорщиков, как правило, выносили; слуги Жу­равля  быстро вытирали с дощатого пола кровавое пятно, и вновь мерный, ровный гул,  напоминавший жужжание роя, воцарялся в таверне.

Флибустьерская Тортуга проводила еще один свой беспечный, кровавый, а кое для кого и последний вечер.

А впрочем, кто будет думать о смерти, крови, убийствах в обществе, где поножовщина была обычным делом, а столкнове­ния на кулачках и мордобитие столь заурядным, что на них и вни­мания не обращали, разве два-три соседа, да  и то лишь в це­лях собственной безопасности: поостеречься, что б за компанию не попало.

Здесь мир  разбойников и богачей всему предпочитал весе­лье. Особенно соленые шутки и беспечный смех. А тех, кто умел веселить, уважали не меньше капитанов. Одним из таких признанных весельчаков и плутов, не без этого, и был Гринвольдо, который с  Ортенсией, её подружками и тремя приятелями гулял в таверне «У французского короля» на деньги покойного дона Альваро.

За их столом было особенно шумно, то и дело все взрывались  громким смехом и криками, полными восторга. И как всег­да, в центре внимания был Гринвольдо. Он сыпал шутками, анек­дотами, историями, как из рога изобилия, не раз  приводя компанию  своими познаниями и остроумием в восторг. Пьян­ка была в самом разгаре, Гринвольдо как раз рассказывал оче­редную историю, когда к столу, где развлекалась компания, подошел незнакомый оруженосцу Сантины высокий, горбоносый мужчина и обратился к Ортенсии, и как бы через неё к остальным.

- Добрый день. Все столы заняты, а я проходил мимо...

- Добрый день, господин Ватто, - вежливо ответила Ортенсия и предложила: - Присоединяйтесь к нам. Ребята, - обрати­лась девушка к друзьям, - разрешите представить вам господина Гастона Ватто, бывшего моряка военного флота и моего сосе­да.

- Очень приятно! - закричали все и стали дружно представ­ляться.

- Соседа, хм! - Гринвольдо оценивающе осмотрел знакомо­го Ортенсии, который сел напротив юноши и положил рядом с со­бой на стол широкополую, старинного покроя, шляпу.

Мужчина  видный, не лишен суровой мужественной красоты, что так нравится многим женщинам, лет тридцати пяти, физиче­ски очень силен, - осмотр явно не радовал, - если и моряк, то не из тех забитых палочной дисциплиной бедняг, что тянут лям­ку на военных  кораблях Франции. Скорее, из «вольных мореплавателей». И перстень говорит о том же.

Гринвольдо принялся с присущим ему бесцеремонным любопытством разглядывать мас­сивный золотой перстень с изображением львиной морды,  кото­рый украшал безымянный палец правой руки господина Ватто. Со­сед Ортенсии перехватил взгляд юноши, улыбнулся и пояснил:

- Редкая штучка. Подарок одного испанца. Мы с ним обме­нялись любезностями: я подарил ему пулю, а он мне перстень!

Все, в том числе и Гринвольдо, рассмеялись. Стена недо­верия и настороженности была сломлена.

- Будем друзьями! - протянул господину Ватто руку возлюбленный Ортенсии, - Меня зовут Гринвольдо, я с фрегата «Фульминат». Эй, Пьеро, - окликнул юноша раба-негра, - бокал для господина Ватто!

- Так на чем я остановился, друзья? - спросил оружено­сец Сантины, когда перед  Гастоном Ватто появился бокал, пол­ный искристого вина, и тарелка с закуской.

- Ты дошел до момента, когда Жан провалился в могилу и выяснил, что он в ней не один, - напомнил Клод, один из новых приятелей Гринвольдо.

- Ага! Выяснил, значит, Жан, что не одного его беда под­стерегла, но и бедное животное господь наказал за его сходст­во с нечистой  силой, и призадумался: как обратно  на грешную-то земля  из ямы выбраться? Конечно, кабы трезвый был, может, и быстро бы выход нашел, а спьяну разве что толковое выдумаешь!..

- Не скажи! - запротестовал, перебивая рассказчика, Арман, парень близкой подруги Ортенсии, с которой она пришла в таверну. - У меня, когда хватану, знаешь как голова работает. Вмиг светлеет, и еще какие идеи появляются. А на трезвую что: тяжесть да туман!

- Пить  меньше надо! - бросила его любовница.

- И вообще, не мешай слушать! - Это уже Ортенсия.

- А будешь мешать - отправим спать! - не выдержал и Клод. - Продолжай, Гринвольдо.

- Короче, много он там думал, мало ли, но озарила хмель­ную голову Жана идея: использовать помощь козла. Встану, мол, на козла и, глядишь, дотянусь с его помощью до какой-нибудь ветки. И Жан попытался взобраться на животное. Ан, не тут-то было. Козлу идея явно не понравилась и  животное начало выво­рачиваться от Жана. А земля, сами   понимаете, скользкая, пос­ле дождя, за неё не ухватишься. Что тут поделаешь? А другого помощника нет: полночь. Эх! И вдруг слышит Жан: идет  кто-то мимо кладбища, песню горланит. Прислушался Жан и возликовал: так это ж его дружок Жак со свадьбы возвращается! Ну, как тут моментом не воспользоваться! И стал Жан взывать из могилы. «Жак, - кричит, - вытащи меня! Пропадаю!» - Струхнул Жак, услышав голос друга из-под земли, а как пригляделся да увидел, что подле кладбища стоит, так и совсем храбрецу плохо стало. Едва полные штаны не наделал...

- Фу, дурак! - перебила рассказчика Ортенсия. - Нашел о чем за столом упоминать.

Но Гринвольдо не обратил на подружку ни малейшего внима­ния: он продолжал:

Закрестился тут Жак и простым крестом, и сложным, да все кричит: «Прочь, нечистая сила! Прочь!..» А Жан свое: «Какая я тебе нечистая сила! Я же Жан, твой приятель. Провалился в могилу, которую какой-то болван вырыл у самой до­роги! Не веришь, взгляни. Жан я, Жан, не узнаешь что ли  по голосу! Жак, а Жак, вытащи меня, а то мне не выбраться: моги­ла глубокая, а сидеть в яме всю ночь - брр, холодно!» - «Не врешь?» - усомнился Жак, переставая дрожать. «Я это, я! Богом клянусь!» - «Ну, раз клянется богом, значит, стадо быть действитель­но приятель в беду попал. Не станет же нечистая сила именем господа нашего клятвы давать! - рассудил Жак и направился на голос, приговаривая: - Кричи, Жак, кричи, а то я не вижу, где могила.» - «Здесь я, здесь! - откликается Жан. - Только иди осторожней, не упади ко мне.» Нашел Жак могилу, заглянул, а в ней темень страшенная, ни зги не видно. И стало Жаку страшно. «Уж не в ад ли здесь вход! - бормочет бедняга и начина­ет усиленно креститься. - Сгинь, нечистая сила, сгинь!» - «Вот дурень, пьяная рожа! - заругался из темноты Жан. - Да какая ж я тебе нечистая сила! Сколько можно тебе говорить, что Жан я, твой друг Жан. Человек, а не черт и не дьявол. Не веришь? Смотри, как я крест сотвори в воздухе.» - И Жан начал размахивать руками, да разве в темноте  что увидишь? Но как бы там ни было, Жака слова друга успокоили, он еще раз для верности перекрестился и потребовал у приятеля: «Где ты там? Давай руку!» А в это время Жан, нащупал козла и с пьяного ума-то ре­шил: «Надо б его забрать с собой. Не пропадать же скотине!» И, не долго думая, Жак подхватил козла и со словами: «Держи, Жак!» - подает его приятелю.

Господин Ватто взял кувшин и принялся разливать вино. Живительная жидкость с легким шипением  заполняла посуду, и ни­кто из увлеченных слушателей не заметил, как вместе с бургунд­ским в кружку Гринвольдо упал белый шарик, выкатившийся  из перстня господина Ватто.

- Уверенный, что имеет дело с приятелем, - продолжал Гринвольдо, легкомысленно прозевавший  действия знакомого Ортенсии, - Жак протягивает руку, хватает что-то твердое, тянет на себя и неожиданно видит перед собой рогатую козлиную морду. «А-а!» - дурным голосом кричит Жак и несется прочь,  а козел и Жан падают обратно на дно могилы.

- За что пьем? - перебила рассказчика, под громкий смех слушателей, Ортенсия.

- За то, чтобы нам никогда не оказаться на месте проста­ка Жака! - воскликнул  Гринвольдо.

- Верно! - взревели все и взялись за кружки.

Темные гла­за господина Ватто равнодушно смотрели на Гринвольдо, который подносил отравленное вино к губам.

Казалось, еще немного и...  Сильный шум рядом привлек внимание оруженосца Сантины и заставил поставить кружку обрат­но на стол нетронутой.

У соседнего стола молодой  длиннолицый парень в шелко­вом камзоле грязно-серого цвета, с саблей на боку и его двое неприглядно одетых приятеля воинственно напирали на пару при­езжих моряков, судя по одежде, голландцев.

- Чего, чего? - огрызался один из гостей острова, мед­ленно отступая к выходу и не спуская горящих глаз с руки длиннолицего, что лежала на эфесе сабли.

- Я вам покажу, селедки протухшие, чего! - решительно напирал француз, в котором Гринвольдо признал главаря  той шайки, которая била его у дома Ортенсии. - Вы еще узнаете, что значит перечить Крабу. А ну, вон из таверны, сельдявки!

- Полегче, полегче! - отбивался словами голландец, опа­саясь, однако, пустить в ход кулаки.

- Простите, господа! - извинился перед обществом Гринвольдо и  поднялся из-за стола. - Я покину вас на несколько минут.

- Куда это он? - изумился Клод.

- Понятая не имею, - пожала пленами Ортенсия, а господии Гастон Ватто недовольно нахмурился.

Гринвольдо же вразвалочку, картинной ленивой походкой подошел к ссорящимся, небрежным движением плеча оттер в сто­рону голландца и, прежде чем кто-либо успел понять намерения юноши, резким, сильным ударом влепил Крабу в глаз. Главарь шайки коротко вскрикнул и повалился на руки приятелей, кото­рые  схватились за ножи.

Но Гринвольдо оказался быстрее. Выхватив шпагу, он при­нялся плашмя колотить ей противников. А когда один из них по­пытался пустить в  дело нож, так двинул его гардой в лоб, что беднягу долго потом приводили в чувство. Осмелевшие голланд­цы и со своей стороны приложили к Крабу и его парням две па­ры крепких кулаков, и в  несколько минут все было кончено: Краб и его люди не по своей воле покинули таверну, направляе­мые могучими пинками.

Возбужденно загудела зала, обсуждая происшедшее у них на глазах. А Гринвольдо поблагодарил своих голландских союзников и, довольно потирая руки, вернулся к друзьям за стол.

- Что ты наделал? - Ортенсия с ужасом смотрела на возлюбленного. - Ведь это же Краб со своими головорезами, а они никому не прощают обид.

- Ай! - отмахнулся Гринвольдо и залпом осушил первую попавшуюся кружку (как выяснилось позже, Ортенсии). - Зато в следующий раз будут думать, кого трогать.

И, усаживаясь, взял ножку курицы: заесть горячительное.

- Какое тебе дело до голландцев? - изумились все. - Ну, побили бы их, бог с ними!

- Причем тут голландцы, - недовольно проворчал Гринволь­до, - мне до них дела нет.

- Но ведь ты же за них вступился?

- Ёще чего! - возмутился юноша. - Они подвернулись совершенно случайно. Я собирался всыпать Крабу и его дружкам,  а помог бы мне кто при этом или нет, мне совершенно безразлич­но!

И Гринвольдо потянулся за своим бокалом.

- Берегись, Гринвольдо! - проговорил сразу протрезвевший Арман. - Ты затеял опасную игру. Не ты первый, кто поднял руку на этого негодяя.

- Покойники были хорошими людьми, - добавил Клод.

- Что вы меня все пугаете! - возмутился юноша и вновь отставил нетронутой кружку.

Господин Ватто возвел глаза к по­толку и мысленно чертыхнулся.

- Чхать я хотел на вашего Краба и его шайку! - возбужденно жестикулируя, продолжал возмущаться Гринвольдо. -  И не таким рога ломали. И что ваш хваленый Краб по сравнение с Капуцином, Буало, Весельчаком или бароном де Легри? Тьфу, мел­кая сошка. Вот то были головорезы. Париж дрожал при одном упоминании о них, Марсель содрогался в ужасе, но и их гоняли, как мальчишек.

- Кто гонял?

- Как кто! Я, Кароль, шевалье д’Эгль, господин д’Абеллин, шевалье д’Аврон и мой господин, граф Сантина.

- Вы хотели перечислить их в обратном порядке, но ошиб­лись из-за недостатка скромности, - с усмешкой уточнила Ортенсия. - И  кроме того, кто об этом слышал? Кто об этом знает? У нас никто! А раз Краб не знает, сколь вы грозны (послед­ние слова Ортенсия произнесла с иронией), можете не  сомневаться, он отомстит вам!

- Пусть только посмеет! - Гринвольдо снова взял свою кружку, а господин Ватто потер пальцами нос.

- «Выпьет или не выпьет?»

- Уже посмел! - внезапно проговорил Арман, поднимаясь.  

Гринвольдо обернулся к выходу из таверны. У двери, упе­рев руки в бока, стояли Краб и шестеро вооруженных парней. На месте правого глаза Краба вздулся огромный синяк, а у его друж­ка на лице белела повязка: Гринвольдо славно потрудился.

- Черт знает что, и выпить не дадут! - пробурчал юноша, опять нетронутой оставляя кружку, и принялся внимательно изу­чать семерку.

- Быстро они, - недовольно проговорил Арман, покидая стол, а Клод сказал, - Ты нас, конечно, извини, Гринвольдо, но связываться с Крабом мы не станем.

Ортенсия проводила трусов презрительным взглядом, а Гринвольдо даже не заметил, что его все покинули, кроме бело­брысого Франсуа, слуги барона де Шато, который, единственный из присутствующих, знал, в чем причина столь необычной самоуверенности товарища, и потому  продолжал с невозмутимым спо­койствием угощаться дальше, благо платил не он.

А шестерка у двери с воинственно-грозным видом ждала указаний главаря, который искал обидчика, буравя зал здоровым глазом.  Гринвольдо вытащил из ножен шпагу, положил её на стол. Затем взял нераспечатанную бутылку вина и довольно метко швырнул её к ногам Краба со словами: - Эй, одноглазый! Не меня ищещь?

А Франсуа мягко взял Ортенсию за руку и предложил:

- Давай отойдем. Гринвольдо и без нас справится. Можешь мне поверить, я знаю, что говорю.

Грохот разлетевшейся бутылки и громкие проклятия отско­чивших в стороны бандитов привлекли к Гринвольдо и его врагам внимание всех посетителей большого зала. В таверне воцарилась тишина.

- Что-то будет! Многие спрашивали себя:

- Не безумец ли Гринвольдо? Еще никто на острове не об­ращался с Крабом так оскорбительно.

Глаза Краба загорелись огнем. Он узнал юношу. С минуту Краб медлил, оценивая обстановку: есть ли еще враги в зале. Краба смущала наглость Гринвольдо. Не потому ли юнец так смел, что чувствует за своей спиной с десяток приятелей? Нет, кажет­ся, все лица знакомые. Никого, кто бы отважился выступать про­тив него. Краба. Белобрысый не в счет - мальчишка. Он с деви­цей старается держаться подальше от стола, у которого остал­ся Гринвольдо. Итак, один этот петух в сером камзоле, вооруженный шпагой. Остальные молчат - боятся!

- Один против семерых! Что ж, отлично!

И Краб дал команду своим людям:

- Вот он! Вперед!

Взмахнув саблями бандиты дружно устремились на Гринволь­до, рассчитывая на легкую победу. Куда там! Они явно не знали с кем имеют дело. Гринвольдо недаром столько лет был слугой Сантины, участником большинства его авантюр и столкновений, и  прошел хорошую школу драк в трактирах. А потому с легко­стью увернулся от атаки шайки Краба, перепрыгнув через массивный стол. Пока бандиты взбирались на него или обегали нео­жиданное препятствие, Гринвольдо произвел внезапную контрата­ку  вскочил на стол, сверг с него двоих бандитов, несколько тарелок, бутылок и кружек, в том числе и свою (- Пропал яд! - вздохнул господин Ватто, из угла наблюдавший схватку), и, угрожающе размахивая шпагой, стремительно промчался по длин­ной столешне, перепрыгнул через чью-то голову, предварительно погладив её шпагой, и в два прыжка взлетел на стол соседей, круша и разбрасывая все, что попадалось на пути. Сидевшие за столом моряки дружно вскочили, стараясь уберечься от летящей посуды и внезапной атаки Гринвольдо, и тем самым помешали преследователям настичь юношу. Попытка одного из парней повто­рить маневр Гринвольдо окончилась неудачей. Бандит случайно наступил на кружку и гулко грохнулся на пол  под громкий хо­хот зрителей. А Гринвольдо плел кружева. Молнией носился  по залу, то и дело меняя направление, отбивая удары случайных противников, опрокидывая неуклюжих, которые не успели во вре­мя уйти с дороги, и делал быстрые и неожиданные нападения на бандитов. Такая тактика приносила юноше успех в течение нес­кольких  минут, тем более что восхищенные зрители,  особенно моряки из крупных, готовых постоять за друзей компаний, оказывали Гринвольдо некоторую помощь, иногда, смеха ради, под­ставляя ножку преследователям юноши. Не прошло и трех минут, а четверо из семи бандитов вышли из строя: двое были ранены, один подвернул ногу, прыгая через стол, а  четвертый  сидел на полу и нашейным платком вытирал окровавленное лицо, которое он разбил, перелетев  в горячке погони через чью-то ус­лужливо подставленную ногу.

Однако, как известно, всему есть предел. Так и в драке. Как ни ловчил Гринвольдо, как ни уворачивался, люди Краба все-таки его настигли и прижали к стойке, за которой  обычно стоял  Журавель. Он и  сейчас  стоял там же с бутылкой  в одной руке, полотенцем в другой и раздумывал, как бы помочь приятелю.                 

Несколько секунд Гринвольдо отбивался от всех троих. Он взмок, он устал, а помощи все не было. Но вот один из бандитов полез на стойку, чтобы зайти юноше с тыла. Казалось еще немного ...

Могучий пинок в спину заставил головореза нырнуть к ногам Журавля. В тот же момент сабля Краба взвилась в воздух, описа­ла дугу и со звоном рухнула на пол. Третий противник Гринвольдо с воплем отскочил в сторону. Ему прокололи плечо. Прочие, не подоспевшие к развязке, испуганно отступили. А перед  Крабом вырос элегантный и насмешливый граф Сантина, глаза которого го­рели дьявольским огнем.

- Чем вам не угодил мой слуга? - сухо спросил граф у Краба. Краб злобно фыркнул, но сдержался. Он уже догадался, в чем де­ло. Гринвольдо не даром вел себя так вызывающе. Юноша знал, что в соседнем зале обедают офицеры фрегата и в случае чего придут ему на помощь. Так оно и случилось.

- Я жду ответа, - напомнил граф Крабу. А рядом с графой уже стояли Анри, Ренальд, направлялся к стойке Жамб де Гро - люди, с которыми Крабу не тягаться. Краб был не настолько крупным атаманом, чтобы поднимать руку на офицеров и капитанов флибустьерских кораблей.

- Ваш моряк ударил меня! - указал на свой багрово-синий, заплывший глаз главарь шайки.

- Молодец, Гринвольдо. Бить умеешь! - с восхищением отме­тил барон де Шато, а юноша молниеносно пояснил:

- Только за то, что сей господин и его люди намяли мне бо­ка неделю назад.

- Это правда?

- Правда! - признался Краб.

- Тогда и говорить не о чем. Вы в расчете, - холодно сказал Сантина, и предупредил Краба. - Смотрите, сударь, вздумае­те мстить Гринвольдо, будете иметь  дело лично со мной.

- Понятно, -  обескуражено проговорил Краб, проклиная про себя тот час, когда связался с  молодым наглецом  с «Фуль­мината».

Несолоно хлебавши, с позором, не надеясь отыграться в буду­щем, Краб и его люди покинули таверну. Настроение у них было невеселое.

А в таверне «У французского короля» гуляли вовсю. Моряки, восхищенные ловкостью и дерзостью юноши, бесстрашно бросившего вызов семерым опаснейшим бандитам и успешно сопротивляв­шегося им в течение нескольких минут, без конца угощали Гринвольдо и пили за его здоровье. Так что к концу вечера Гринвольдо  так набрался, что Ортенсия и Франсуа пришлось волоком тащить его домой. И попадись он в ту минуту самому слабому из обиженных, с оруженосцем Сантины было бы покончено. Но Гринвольдо везло. Ни один человек не заинтересовался пьяным, которого тащили под руки Ортенсия и слуга барона.

 

    АМУРНЫЕ ПОХОЖДЕНИЯ БАРОНА АНРИ ДЕ  ШАТО.

 

Хеленка нервно, в волнении, то и дело, поглядывая на часы, кусала губы и в нетерпении постукивала ножкой, обутой в краси­вый, черный с серебром, кожаный башмачок тончайшей работы, что еще недавно принадлежал знатной испанской даме, а теперь стал достоянием Хеленки.

- Придет?..  Не придет?..

- Привет, Хеленка?- остановилась подле девушки шумная ком­пания знакомых  моряков с «Сирены» Воклейна. - Ты кого-то ждешь?

- Пошли с нами!

- Отменно повеселимся! Мы при деньгах!

- Нет! - Девушка недовольно качнула головой и повернулась к  компании спиной.

- Ну, как хочешь!

- Смотри, пожалеешь!

- Пошли, ребята, ей явно не до нас! - предложил мягким ба­ритоном наиболее рассудительный и трезвый.

- Не в настроении...

- Богатый клиент...

- Офицер ...

- Обещал, да не пришел...

- Ха, хотел бы я посмотреть на того красавца, что отказал Хеленке! - донеслись до девушки предположения удалявшихся моряков.

- Нет такого в Кайоне! - уверенно заявил хорошо поставленным басом Ив Жюст, лучший канонир «Сирены».

- Ошибаешься! - подумала с грустью Хеденка. - Такой на­шелся!

Хеленка, едва не плача от обиды, взглянула на усыпанные рубинами часы (тоже подарок из испанской добычи).

- Уже пять минут ... Значит, не придет. Обманул!.. А какие честные глаза! - Хеленка с горечью  вспомнила красивое бледное лицо шевалье, подняла слегка затуманенные слезами глаза  и натолкнулась на жадный, пристальный взгляд грязного до черноты, небритого, но зато увешанного золотом моряка. Лицо, как будто, знакомо, но кто он, Хеленка не знала.

- Пойдем! - голосом, сродни звуку рассекшегося блока, про­скрипел «богач» и разжал большую, черную от волос и грязи руку, в которой блеснуло несколько золотых монет.

Хеленка гневно передернула плечами и отвернулась: ей было не до развлечений, не до работы.

Моряк зашел с другой стороны.

Хеленка снова повернулась к нему спиной.

- Пойдем! - Совсем рядом, почти над ухом, вновь проскрипел голос настырного ухажера.

Хеленка обернулась, устало взглянула в колючие глаза бро­дяги.

- Пойдем! - перед лицом девушки огнем ярче солнца блеснули золотые монеты.

- Нет! - радостно воскликнула Хеленка, и, обходя, надоевшего хуже зубной боли моряка, поспешила навстречу Ренальду, который показался со стороны пирса.

- Пришел. Все-таки пришел! - Огромная радость захлестывала душу девушки, будила умершие, было, надежды, животворной теплотой разливалась по телу.

- Простите, Хеленка, - слегка смущаясь, начал оправдываться шевалье, - у нас сломалось весло.

- Это ничего, это бывает, - счастливо улыбалась девушка, а в душе было иное: - Какое это имеет  значение? Главное, что при­шел?

- Куда идем?

- Куда? - девушка испуганно оглянулась. Ей почудилось что-то недоброе.

Так и есть. Отвергнутый девушкой моряк ненавидящим, тяжелым взглядом мерил молодых людей. Хеленка поджалась.

- «Плохо дело. Такой не забудет. Придется искать защиты. Зло­памятный и гадкий тип. Может  жестоко отомстить».

Ренальд перехватил испуганный взгляд девушки и перевел глаза на моряка.

На мгновение схлестнулись два клинка: прямо и, твердый взгляд Ренальда и угрюмый, недобрый, бродяги. Бродяга не выдержал, отвернулся.

- Идемте, Хеленка, - уверенно взял девушку за руку Ренальд. и повел прочь от таверны, в город. Твердые пальцы шевалье и его уверенное спокойствие благоприятно подействовало на девушку, подсказали ей: она под надежной защитой.

- Чего он хотел? - полюбопытствовал Ренальд.

- Приставал, - слегка покраснела Хеленка и умоляюще взгляну­ла на офицера. Но шевалье не заметил. Желая запомнить возможного врага (Ренальд не забыл, каким ненавидящим, мстительным взгля­дом смотрел на него незнакомец), шевалье обернулся. Никого. Моряка, как волной смыло.

- Куда мы пойдем? - спросил Ренальд, слегка пожимая плеча­ми: ушел, ну и черт с ним.

Хеленка, которая заметно повеселела после того, как ее оста­вил страх, навеянный зловещей фигурой малознакомого бродяги, лу­каво посмотрела на молодого человека,

- Обычно предлагаю девушкам, а не наоборот!

- Гм, - задумался шевалье и наконец покачал головой. - Будь мы в Париже, Марселе, а так... Понятия не имею! Никогда не гулял с девушками, да и Кайон мало знаком.

Хеленка ласково посмотрела на Ренальда:

- «Мальчик, милый, красивый мальчик. Совсем неопытный и не­умелый, робкий и застенчивый».

Вслух она предложила:

- Если вы не возражаете, я поведу вас в горы, за Кайон, в место, чудное по красоте и любимое мной. Я часто мечтаю там  о будущем.

- И каким же оно вам представляется?

Хеленка бросила на шевалье взгляд, смысл которого был  бы ясен любому зрелому мужчине, но никак не нашему стеснительному искателю приключений, и тихо сказала:

- Счастливым. Без нищеты и унижений. В кругу детей и лю­бящего мужа.

Девушка таким пламенным взором посмотрела на Ренальда, что шевалье невольно смутился, отвел глаза в сторону и покорно со­гласился:

- Идемте.

Девушка, несколько ошеломленная, подобной робостью парня, с досадой прикусила губу:

- Не ошиблась ли она? Действительно ли её избранник  так храбр, как кажется? Но почему - кажется? А его дела, его поступки? Так может действовать только человек решительный и бес­страшный. Тогда в чем же дело? Нет, Ренальд воистину странный человек. Красивый и благородный юноша, полный загадок. И  она их разгадает. Она добьется своего. Он станет её мужем и возлюбленным!

А Ренальд, мягко улыбаясь, робко рассматривал очарователь­ное лицо спутницы и думал:

- «Красивая девушка».

- Так мы идем или нет? - решительно спросила Хеленка.

- Разумеется, идем? - в тон ответил шевалье, и оба рассме­ялись.

Улыбнулись друг дружке глазами и медленно, рука об руку, пошли по кривым улочкам пристанища флибустьеров, стараясь дер­жаться в тени невысоких светлых домов, спасаясь от горячих лучей щедрого тропического солнца, и  ослепительного сияния белой коралловой пыли, густым слоем, устилавшей мостовую.

Несколько минут они шли молча, наслаждаясь взаимным сосед­ством, а потом Хеленка вдруг попросила, заглядывая лейтенанту в глаза:

- Расскажите о себе!

И сама удивилась своей просьбе.

- Мне хочется знать о вас все.

От волнения Хеленка слегка покраснела. Не в  обычае девушек ее ремесла интересоваться прошлым партнера. Ведь в кругах, где вращалась Хеленка и её подруги, а тем более на разбойничьей Тортуге никогда никого не интересовало: кто ты, откуда, что за человек. Наоборот, здесь излишнее любопытство могло вызвать лишь недовольное ворчание, грубость, недоверчивую подозритель­ность, а то и удар ножом. Там, среди  гулящих флибустьеров, разбойничьих капитанов, заезжих купцов и всякого подозрительного сброда, где приходилось работать Хеленке, женщин как правило занимало одно: достаточно ли ты богат, чтобы оплатить ночь или очередное свое удовольствие, или тебя стоит сразу послать «к акулам, на дно Кайонского залива». А тут, она, девушка легкого поведения,  требует от мужчины сведений о его  жизни, о его прошлом и надеждах на будущее. Какое она имеет на это право?

Но, во-первых, Ренальд не просто мужчина, а благородный, рассудительный и красивый дворянин, который нравится ей  все больше и больше и вызывает в ней жгучий интерес, во-вторых, она хочет за него замуж, и, как всякая  нормальная женщина, желает знать, с кем связывает свою дальнейшую судьбу.

- Рассказать о себе? - Ренальд на миг задумался. - Гм, это трудно.

- Я очень прошу вас.

- Очень? - Ренальд посмотрел в глаза девушки и тут  же отвел их: так моляще они на него смотрели.

- Хорошо, слушайте. Хотя должен сразу предупредить, что в моем рассказе вы не найдете ничего интересного. Родился я в год смерти выдающегося человека, величайшего политика, гор­дости французского королевства, первого министра короля  Луи Тринадцатого, кардинала Армана дю Плесси де Ришелье. Правда, мне помнится, сколько может помнить пятилетний ребенок, что мой отец и его друзья с ненавистью отзывались о кардинале и его политике, положившей конец их произволу, неподсудности вышестоящей власти «горных независимых орлов», лавирующих между Пьемонтом и Францией, впрочем, при своей надменности столь же нищих, как и их неимущие крестьяне. Да что говорить. Мой отец был бесстрашным, сильным человеком, страдающим непо­мерной гордыней. Надо сказать, чтобы вам было понятно, родил­ся я в Провансе, в семье бедного местного дворянина, весь феод которого составляли несколько акров камней на такой высоте, куда и не всякий орел залетит, хотя древностью рода с ним могли поспорить немногие дворяне Европы. Я происхожу от вождей лигурийских племен, которые некогда боролись с самим могучим Римом. Хотя, простите, - шевалье смущенно по­смотрел на спутницу. Ему только сейчас пришло в голову, что малограмотная девушка, всю жизнь прожившая в Вест-Индии, по­нятия не имеет, что такое  Великий Рим и кто такие лигуры, ла­тиняне и прочие народы древней Италии.

- Короче, мой отец был неуживчивым, гордым человеком, и, когда мне исполнилось пять лет, повздорил с воинственными соседями и пал от их рук. После его смерти ему наследовал мой дядя, младший брат отца, а меня, сестру и младшего брата он вместе со старушкой-няней выгнал вон, на все четыре стороны.

Ренальд горько улыбнулся:

- Родственничек. Няня вскоре умерла от голода и лишений, и нас ждала бы её участь, да нашелся добрый, - Ренальд скептически усмехнулся, - человек, грабитель и убийца - разбойник Жан Фальконет. Он подобрал нас. Сестру отдал в монастырь, бра­та в крестьянскую бездетную семью на воспитание, а меня взял к себе, чтобы превратить из щенка-волченка в матерого волка. Да только ничего у него не вышло. Одиннадцать лет прожил я в банде…

Ренальд слегка кивнул головой, приветствуя Кристьерна Ларсена, знакомого офицера с корабля Пьера Француза. Ларсен вежли­во поздоровался в ответ, посмотрел на Хеленку и ... понимающе ухмыльнулся.

 Девушка от оскорбления закусила губу, а Ларсен поспешил перейти на другую сторону улочки, правильно разгадав свирепый взгляд шевалье.

- Одиннадцать лет я провел в банде Фальконета, а потом по­кинул её.

Ренальд проводил взглядом Ларсена и повернулся к спутнице. Хеленка обиженно молчала.

- Не обращайте внимания, - тихо проговорил шевалье, ласково заглядывая девушке в глаза. - Тем более что эта ухмылка предназначалась больше мне, чем вам.

- Люди злы, - едва слышно прошептала Хеленка, - но вы правы. Не будем обращать внимания. Итак, - несколько натянутая улыбка на взволнованном красивом лице, открытый честный взгляд: - Что было с вами после того, как вы покинули банду Фальконета?

Шевалье одобрительно посмотрел на девушку: - «Молодец! Волевой человек», - и продолжил свой нехитрый рассказ:

- Покинув банду, я вскоре познакомился с Гюи. - В голосе молодого человека зазвучали нотки нежности. - Он в то время так же, как и я, оказался в полном одиночестве, и мы объединились в поисках интересной жизни и веселых приключений. Затем пришел Жоффрей д’Аврон, славный человек, хороший товарищ. Его нет  с нами в Вест-Индии, он остался на Родине, в Париже, где служит в легкой коннице его величества. Я и Гюи поступили в отряды лег­кой конницы, а потом с легкой руки шевалье д’Аврона и благодаря знакомству последнего с  маршалом де Тюренном перешли в гвардию его величества. Где и прослужили больше года.

Шевалье удивленно поднял голову мимо, грузно топая и тя­жело отдуваясь, переваливаясь с ноги на ногу, словно корабль в изрядную качку, пробежал тучный, багровый от напряжения мужчина в сиреневом камзоле и коричневых штанах. Глухое рычание, больше похожее на звериный рык, чем на звуки человеческого голоса, время от времени  исторгавшееся из его объемистой груди, и длинная аркебуза устрашающего, невиданного Ренальдом, калибра, судорожно сжимаемая могучей волосатой рукой, подсказали шевалье и его спутнице, что обрюзгшее лицо торговца (таков был род занятий бегущего), в котором они узнали знакомого им господина Обри, наливается кровью не только от быстрого бега, но и от других более значительных причин. За Обри мелкой рысью, стараясь  не отставать, но и не перегонять господина (кому охота подставлять свою грудь под пули ради чужих интересов?), трусили двое приказ­чиков, также вооруженных огнестрельным и холодным оружием.

- Куда это они? - удивился Ренальд, невольно разражаясь смехом при виде тех нелепых фигур, которыми, как правило, становятся обыватели и торговцы, наряжаясь солдатами.

- Наверное, к дому  Обри. Он находится в той стороне, - не сдержала улыбки и Хеленка. Поразительно было, как только за ни­ми  не увязалась толпа любопытных и  бездельников. - Наверняка, в дом почтенного господина Обри забрались воры, иначе, отчего бы он так стремительно мчался.

- При его-то сложении  так бегать из-за воров? - Ренальд пренебрежительно сдвинул плечами. - Рискованно.

- Обри очень жаден! - Хеленка ласково заглянула в глаза шевалье. - Посмотрим, из-за чего тревога.

- Нас это не касается! - смущенно краснея, попробовал сопро­тивляться Ренальд.

- Любопытно же! - Девушка с такой мольбой посмотрела на шевалье своими красивыми темно-карими глубокими в чувственности и страсти глазами, что тот не устоял.

- Посмотрим, - согласился он, и, взявшись за руки, молодые лю­ди поспешили следом за Обри и его отрядом.

Как ни быстро они шли, торговец бежал быстрее, и прежде, чем они вышли на улицу, где жил Обри, последний и его люди исчезли из вида.

- Эх, опоздали! - с сожалением говорила Хеленка, озираясь по сторонам в надежде увидеть торговца или кого-то из его воин­ского сопровождения.

- Бог с ним, -  сказал Ренальд.

- Ну и ладно! - согласилась Хеленка и... свернула к дому Обри,  что выделялся на фоне таких же зажиточных  фундаменталь­ных строений своей темно-коричневой окраской.

Шевалье не заметил этой невинной хитрости, так как вновь предался воспоминаниям о тех сначала беспечных и веселых, а потом трагических событиях, что потрясли его неокрепшую душу три года назад.

- Да, Париж. Огромный город, где столько же красоты, сколь­ко и уродства, столько же блеска, роскоши и веселья, сколько са­мой страшной нищеты и горя, столько же душевной грязи и подлости, сколько и человеческого благородства, город, где живет король Франции и где …

Сильный шум, треск, удары, пересыпаемые самой отборной бранью, настолько громкой, что ее было слышно даже здесь, за три дома от места событий, загремевшие в обители Обри, вновь прервали мысли Ренальда, вернули из дня прошлого в день сегод­няшний.

- Это у Обри! - мгновенно встрепенулась Хеленка, а в со­седних домах захлопали ставни: местные обыватели спешили узнать, что происходит.

А ругань, к ней уже примешивались угрозы, внезапно  переметнулась выше, на второй этаж, и  спокойную тишину полудремлющей улицы прорезал истошный женский вопль, последние ноты ко­торого заглушил могучий бас аркебузы. С треском разлетелось окно на втором этаже, и из дома Обри вылетел, на вполне доброволь­ных, судя по траектории полета, началах, мужчина в растрепанном черном парике и расстегнутом фатовском камзоле. Удачно при­землился в уличную пыль, если не считать звероподобной позы  на четырех конечностях в первые секунды после падения, выпрямился и ринулся бежать в сторону Ренальда и Халенки. А в оконном про­еме мелькнула огромная фигура разгневанного владельца дома, и новый, на сей раз, мушкетный выстрел потряс улицу. Впрочем, совер­шенно впустую. Господин Обри был не флибустьер, всего лишь мир­ный обыватель, торговец кожами и редкими заморскими товарами, и стрелял, мягко говоря, неважно.

- Я же говорила, воры! - обернулась Хеленка к Ренальду, ко­торый вдруг весело улыбнулся.

- Воры-то воры, только не те, о которых вы думаете? - и схва­тил за руку пробегавшего мимо потрепанного франта.

- Куда спешим, Анри!?

- Барон де Шато (это был он) безуспешно дернулся, пытаясь вырваться из внезапного капкана, ошалело взглянул на Ренальда и удивился:

- Шевалье?!

- Я самый! - сдерживаясь, чтобы не расхохотаться при виде товарища: парик набекрень, камзол надет наизнанку, в руках все­го лишь одна перчатка. Хеленка спрятала лицо за спиной Ренальда. Она уже все поняла и теперь задыхалась от скрытого смеха.

Барон опасливо посмотрел в сторону дома Обри, где его встретил столь неласковый прием со стороны хозяина (нет, кажет­ся, оттуда больше ничего не угрожает), и возмущённо сплюнул:

- Мужичье неотесанное - стрелять из-за каких-то пустяков.

- Переоденьтесь, - Ренальд поднес к глазам барона рукав его камзола.

- Вот черт! – де Шато густо покраснел, снял камзол, вывернул его и  надел как надо. Застегнул. Поправил парик, и толь­ко увидев в зеркало, что приобрел прежний фатовской, нарядный вид пусть и без шляпы (она осталась в качестве трофея г-ну Обри), успокоился.

- Да, отступление было спешное! - не удержался от реплики Ренальд.

- Хотел бы я посмотреть, что бы вы делали на моем месте, - обиделся барон и гневно выпалил:

- Кто бы мог подумать, что эти мужики  так скоры на руку? Ну, подержал в руках его супругу, но это же не повод для убийства.

- Убийства!? - рассмеялся Ренальд.

- Вам смешно? - Анри несколько успокоился. - А как вы на­зовете положение, когда ты безоружен, в одних кальсонах, а  на тебя наводят аркебузу?

- Однако вы успели одеться, значит, было не так уж страшно.

- Да-а, совсем не страшно. Только не будь Элоизы...

Анри удрученно покачал годовой. - Спасибо, Элоиза отвлекла мужа, не то быть беде!

И барон взглянул прямо в глаза шевалье.

- Я надеюсь, этот случай останется между нами?

- Обещаю, - согласился Ренальд и расхохотался. Он вдруг представил, сколько будет смеха, если посвятить команду в сегодняшние события.

- Я тоже буду молчать, - мило улыбнулась Хеленка вопроси­тельно посмотревшему  на неё барону.

- Тогда я побежал, а то, упаси господь, это толстое чудо­вище увидит, что я все еще перед его домом, и выскочит сюда сводить со мной счеты! - Анри настороженно посмотрел на тихий дом  Обри, вздохнул, лишний раз напомнил:

- Надеюсь на вашу скромность!

И вдруг к большому удивлению, а потом веселью Ренальда и Хеленки сказал:

- Пойду к девочкам из таверны (красноречивый взгляд на Хеленку). Они безопасней.

И быстро пошел по улице, вздымая фонтанчики мельчайшей коралловой пыли.

Ренальд подмигнул Хеленке, взял девушку под руку, и они пошли  своей дорогой, поверяя друг другу тайны своей короткой и нелегкой жизни.

Обыватели проводили их взглядами и принялись закрывать окна, понимая, что все интересное окончилось, тем более что  в доме Обри стояла мертвая тишина. Что там творилось, какие страсти бушевали, какие битвы разыгрывались, осталось для всех тайной.

Заручившись заверениями Ренальда и Хеленки, что они будут молчать о безобразной сцене, происшедшей в доме Обри, Анри де Шато несколько успокоился. Он, офицер королевского флота, дворянин, владетельный сеньор,  наполненный родовой спесью не меньше самого властителя Франции, удирал в одних штанах через окно от разгневанного мелкого торговца. Какой  позор для дворянина!

Хотя не столь уж большой, если, разумеется, о нем  не узнают в высшем свете, в тех  кругах, где привык вращаться барон. Любителям чужих жен нередко приходится спасаться бегством из спален возлюбленных при внезапном появлении разгневанного супруга-рогоносца. И мадам Обри, вернее, её прелести с лихвой возмещали те неприятные минуты, что приш­лось пережить барону. Да и кто знает о них? Обыватели-соседи, которым он неизвестен. Правда, Анри забыл  о репутации своей дамы. Впрочем, это неудивительно. Большин­ство любовников эгоисты и помнят лишь о себе, о своих наслаждениях. Ренальд с Хеленкой дали слово молчать, так что... Ну, выпрыгнул в окно полуодетым - не велика беда! С кем не бывает!

Беда будет большой, а позор скандальным, если о приклю­чении узнает команда, друзья и общество. Тогда он попадет в нелепое положение: засмеют. А впрочем, - барон  мысленно улыбнулся, - нет худа без добра. Даже если общество узнает о его похождениях, он сумеет извлечь пользу и из этого. Ну, бу­дут смеяться над ним шутники, коситься ханжи и святоши, зато как укрепится  его репутация среди дам. Ведь прекрасный  пол хоть и осуждает на словах распутство, в большинстве случаев втайне тянется к распутным мужчинам, ищет их общества, любви, сладострастных наслаждений, которых их часто  лишают законные супруги. А если и возмущаются поведением таких, как он и ему подобных, то больше из зависти к счастливцам, удостоенным внимания дам распутникам, чем из-за своих моральных убеждений. Закон жизни: предложи дамам на выбор  целомудренного парня и много­опытного распутного мужчину, подавляющее большинство выберет распутника и не осудит его поведения, если, разумеется, он не отдаст предпочтение сопернице.

Анри остановился перед выходом в таверну «У французского короля», поправил камзол, парик.

- Зайти, что ли?

Барон сомневался недолго. Его мужские  потребности требо­вали выхода, того самого, которого его лишило внезапное  по­явление господина Обри, а в таверне (Анри знал это наверняка) водились хорошенькие девочки, готовые за соответствующее воз­награждение удовлетворить любое желание мужчины.

Не успел он сделать и двух шагов к дверям питейно-развлекательного заведения, как ему навстречу  вышли, весело болтая, две прехорошенькие девушки вполне определенного рода занятий. Обе брюнетки, высокие, стройные. Смуглую барон определенно видел, кажется, это возлюбленная Дика, а вот вторая... О, да он её знает: это она две недели тому назад, в день их прибы­тия, напрашивалась к нему в объятия.

Девушки с любопытством взглянули на замершего в стойке го­тового к прыжку тигра, который в последнюю минуту засомневался, какую лань выбрать, с задорным озорством рассмеялись и хотели улизнуть. Не тут-то было. Анри был достаточно опытным охотни­ком, чтобы упустить намеченную дичь.

- Простите, мы, кажется, знакомы! - обратился он к  более высокой деве, чисто европейской внешности, хватая её за руку.

- Знакомы, - согласилась девушка, лукаво  склонив набок го­лову.

- И я вас знаю! - объявила смуглая. - Вы барон Анри де Шато, приятель шевалье Ренальда д’Эгля.

- Совершенно верно, красавицы. А вы, стало быть, те самые девушки, за которых заступился шевалье, - мгновенно припомнил барон нашумевшую драку на берегу  на второй день после приез­да.

- Мы самые, - согласилась Рената, которой нравился франто­ватый дворянин, что сейчас вел с ними беседу, тем более,  что как слышала девушка, он был темпераментным и богатым мужчиной.

- Ай, ай, ай, как нехорошо, - покачал головой барон к ве­личайшему недоумению девушек. - Прошло столько времени, а вы до сих пор не отблагодарили своего защитника и благодетеля.

Девушки дружно и громко рассмеялись.

- Вот и заступайся за вас после этого.

- Вы напрасно беспокоитесь, барон. - Порси бесцеремонно схватила юношу за край камзола. - За нас отблагодарит Хеленка.

- А кто отблагодарит товарища вашего благодетеля, тоже нуждающегося в утешении?

- Графа Гюи? - смеясь воскликнула Порси, прекрасно понимая, о ком идет речь.

- О! - Анри возвел глаза к небу. - Графу совсем не до вас. Он и так бедняга, крутится между двумя любовницами.

- Ого? - расхохотались девушки, а Рената с наигранным восхищением воскликнула:

- Вот это мужчина!

- Ну, я тоже не хуже! - несколько напыщенно заявил Анри.

- Что, и у вас две любовницы? - с наивной простотой спро­сила Порси, тогда как Рената залилась неудержимым смехом.

- Еще нет, но будут! - многозначительно пообещал  Анри, маслянистыми глазками вглядываясь в девушек и не зная, какая же ему больше нравится.

- И прошу вас, ведите себя пристойнее, а то я пожалуюсь шевалье, что его друзей обижают и не хотят благодарить за услуги.

- Какие услуги?! - в один голос вскричали девушки.

- Которые оказал вам шевалье, - невозмутимо пояснил Анри. Веселый звонкий смех на время заглушил даже шум морского прибоя.

- Ну, если вы приятель шевалье, -  начала Порси.

- То мы вас отблагодарим? - быстро закончила Рената.

- Если, разумеется, есть деньги! - добавила Порси.

- Вы меня обижаете! - воскликнул барон и в качестве доказа­тельства достал из кармана объемистый кошелек с полновесны­ми  пистолями, потряс ими у лиц  очарованных звоном золота девушек и положил обратно в карман.

- О, тогда мы с вами! - воскликнула Порси, а Рената подхватила барона под руку.

- Пошли?

- Пошли! - согласился Анри и повел их прочь от таверны. Незаметно, в пустой, игривой болтовне исчезла длинная грязно-белая стена дома, в котором размещалась таверна. Ули­ца, по которой шел де Шато с подругами, пересекла соседнюю, и... Анри, бросая девушек посреди дороге, в панике шарахнул­ся обратно, за угол, а на соседней улице мелькнуло розовое платье хорошенькой женщины.

- Что с вами? - удивленно спросила Рената, заглядывая за угол, где, отдуваясь и переводя дух от неожиданности, обмахивался платочком Анри де Шато.

- Ушла? - спросил девушку барон, разобрав, кто  перед ним.

- Кто?

- Элоиза!

- Какая Элоиза? - не понимала Рената. А к собеседникам присоединилась Порси.

- О чем речь?

- Да я не пойму, - сдвинула плечами Рената.

- Я спрашиваю, Элоиза Обри ушла?

- А! - Порси  сочувственно посмотрела на барона. - Ушла. А что, она вам жена или невеста, что вы от неё прячетесь?

- Хуже! Любовница!

Девушки рассмеялись и взяли барона за руки.

- Так мы идем или не идем?

- Куда? - Барон, казалось, еще не пришел в себя от не­приятного потрясения.

- Как куда,  к нам!

- Это в дом что ли? - нахмурился барон.

- Да.

- А на природе у вас местечка не найдется? – жалобно попросился Анри, который  ожегшись на молоке, стал дуть и на воду: после последнего приключения на улице торговцев не дове­рял четырем стенам.

- Можно и на природе, - не возражали девушки, - на лесной лужайке устроит?

- О, как раз то, что нужно! Лучше и придумать нельзя, - Ан­ри рассудил, что для одного дня с него хватит и двух таких по­трясений, как встречи с господином и госпожой Обри и теперь жаждал спокойного времяпровождения в безопасном месте.

 

- И вы так и не нашли его? Ой! - пошатнулась Хеленка.

- Держитесь! - Ренальд подхватил девушку под руку и позво­лил устоять на камне.

- Так и не нашел.

- И вы никогда не жалели об этом? - спросила Хеленка, пе­репрыгивая с камня на камень.

- Вы знаете, не жалел! - последовал за ней шевалье. А Хеленка неожиданно для себя оказалась перед бурным и до­вольно широким, хотя и мелким, водным потоком, который еще ночью, до утреннего дождя, был всего лишь заурядным ручьем.

- Ой, вода! - пораженно  сказала Хеленка.

- Нам надо на другую сторону?

- Да.

Ренальд спрыгнул с камня в холодную воду, благо его буйволиные, с голенищами выше колен, сапоги позволяли без угрозы для  одежды переходить вброд мелкие ручьи. Взял девушку на ру­ки и перенес на другой берег.

- Спасибо, - Хеленка с нежностью заглянула в глаза шевалье, но поцеловать не решилась.

 

- Какие у вас прелестные щечки! Так и тянет поцеловать! - де Шато потянулся к лицу Порси, но девушка ловко отвернулась.

- Фи, барон. Как можно, на людях! - ханжеским голосом за­явила Порси и показала на группу моряков, которая шла молодым людям навстречу.

- О, да вы стыдливы и целомудренны, как испанская старая дева! - Анри  казался разочарованным.

- А я поцелуюсь? - со смехом воскликнула Рената. - Что мне люди!

И девушка с таким напором бросилась на шею не ждавшего ни­чего подобного барона, что Анри пошатнулся и едва не упал, под хохот Порси и случайных зрителей, которые засыпали молодого че­ловека  насмешками.

Не миновать бы ссоры - в ответ на насмешки самолюбивый ба­рон схватился за рапиру, а флибустьеры - за свои сабли - если бы не девушки: уговорили, умолили, развели. Анри и сам видел, сколь опасно ввязываться в столь неравную схватку, потому   и позволил увести себя прочь, тем более, что и моряки приумолкли, признав в молодом вертопрахе офицера  с «Фульмината» и друга грозного графа Сантины. Больше двух недель прошло, как пал Якобе, а имя Сантины до сих пор было на устах островитян. Его произно­сили с уважением бывалых рубак к мастеру рукопашного боя, а кто и с  трепетом. Связываться с графом никто не хотел.

 

- Вот мы и пришли. - Хеленка остановилась у подножья могуче­го дуба, который цепляясь за камни, огромными, подобными щупаль­цам гигантского кальмара, корнями, гордо высился над пропастью - крутым и  скалистым, неприступным с моря побережьем острова.

Ренальд осторожно подошел к краю вершины, взглянул вниз и услышал голос Хеленки:

- Говорят, что именно здесь, - девушка показала рукой на почти отвесную стену соседнего утеса, господствовавшего над ост­ровом, - лезли наши, когда испанцы однажды захватили Кайон и установили на том утесе пушки. Ночь тогда была темная, но они забрались и разбила врага! - в голосе девушки слышалась гордость за своих соотечественников. Она явно хвалилась бесстра­шием островитян.

Ренальд посмотрел на утес, на дорогу отчаянных моряков  и покачал головой.

- Это надо же забраться ночью по такой скале.

- А вон и Кайон! - Хеленка с гордостью указала на селение, что отсюда было как на ладони.

Ренальд взглянул вниз и замер в восхищении: с вершины откры­вался чудесный вид на Кайон и его окрестности.

Аккуратные прямоугольники зеленеющих полей мешались с густы­ми зарослями девственной местной флоры. Стеной; стояли  стройные пальмы. Ярко, на темно-зеленом фоне, горели светлые стволы желтого и белого сандала. Непроходимые заросли французского дерева, над которым гордо возвышались небольшие рощицы доро­гого бразильского дерева и невысоких, напоминающих своими листьями и формой безобидную европейскую грушу, ядовитых манцинелл17, сплошным покровом спускались к подножью скал. Здесь в лучах вест-индского солнца плескались, шумели, играли тысячами жемчужных, сверкающих брызг, прозрачные воды лазурного, с тем­но-вишневым отливом, Карибского моря. Прохладные, манящие, они тянулись за горизонт, с трех сторон окружая берега Кайона, чьи крошечные домики густо лепились внизу. Легкий бриз своим мяг­ким дыханием покачивал игрушечные, с такой высоты, корабли, ко­торые теснились в гавани, или, распустив белоснежные паруса, словно чайки, парили среди огромных морских просторов.

- Какая красота! - прошептал шевалье, очарованный открыв­шимся зрелищем.

- Это наше излюбленное место! - сказала Хеленка, удобно усаживаясь на зеленом травяном ковре, что раскинулся между толстыми корнями дуба. - Мы  здесь часто отдыхаем.

- Кто мы?

- Я, Порси и Рената. Садитесь. - Девушка показала на мес­то подле себя. Ренальд повиновался.

Девственная чистота леса, нежные ароматы горных цветов, что перемешивались на такой высоте со свежими запахами моря, опьяняюще действовали на Ренальда. А близость красивой девуш­ки, которая с мольбой и надеждой смотрела на него, затуманивала го­лову, волновала кровь, напоминала шевалье, что он тоже человек и ему всего двадцать четыре года.

- Хорошо здесь, да? - нежным голосом спросила Хеленка  и легким прикосновением тоненьких пальцев убрала  сбившийся  на лоб  Ренальда локон светлых, мягких на ощупь, волос.

- Хорошо! - согласно прикрыл глаза шевалье. А теплые, лас­ковые девичьи пальцы нежно, едва касаясь, скользнули по муж­скому лицу, пощекотали шею, и на Ренальда хлынул аромат женских духов, свежевымытых волос, жаркое приближающееся дыхание. Девичья рука плотнее обвила его шею и ... резкий, громкий  и неподходящий в данной обстановке, треск хрустнувшей ветки хлыстом ударил по натянутым нервам офицера.

Ренальд вздрогнул, мгновенным заученным движением выхватил небольшой поясной пистолет, отстранил недоумевающую девушку, и вскочил на ноги.

Тишина! Шевалье быстро повернулся на каблуках, перебрасы­вая пистолет в левую руку, а правой потянул рапиру.

- Что с вами? - Хеленка ничего не понимала.

- Здесь кто-то есть, - негромко обронил Ренальд, напряжен­но вслушиваясь в шумы леса.

- Кто может ...

- Тихо, не мешайте! - оборвал Ренальд девушку и бесшумным кошачьим прыжком  переместился ближе к корню. Прислушался. Нет, он не ошибся. Чутье, звериное чутье человека, который большую часть своей жизни провел в лесу, не подвело его. Кто-то, и не в одиночку, осторожно крался в чаще. Ренальд определил направ­ление и, переместившись ближе к зарослям, осторожно выглянул. Хеленка, закусив губу, напряженно следила за действиями любимо­го. А Ренальд, сделав знак Хеленке молчать, скрылся в кустах.

На некоторое время  воцарилась тишина. Девушка недоумевала, что с Ренальдом, чего он боится. Ведь все так тихо, так обыч­но...

Громкий чужой шепот за спиной, занесенный внезапным поры­вом ветра, заставил Хеленку  содрогнуться,  поднял на ноги.

- Вот она, - скрипел неизвестный и в то же время ужасно знакомый голос, (Где и когда она его слышала?).

- Одна? - усомнился другой.

Следуют отдельные непонятные звуки.

- ... Ушел! - скрипит прежний. – Берем!

И перед потрясенной девушкой из-за ближайшего корня выныр­нули три грязные рожи в морских шапочках. Девушка вскрикнула.

- Хо, хо!  - довольно заржали неизвестные, среди которых Хеленка, к своему ужасу, узнала того настырного моряка, кто два часа назад приставал к ней у таверны, и один за другим попры­гали вниз к Хеленке, отрезая девушке путь к бегству.

- Кто вы такие? - Хеленка медленно пятилась к стволу дуба и отчаянно искала глазами Ренальда.

- Мы? - заскрипел знакомый голос, коротко хохотнул и пояс­нил: - Не хотела за деньги, обслужишь даром!

- Да не одного - троих! - ввернул его сосед: тощий малый дебильного вида. - Гы-гы-гы!

- А где же твой ухажер? Куда же это он бежал со страху? - измывался третий. - Мы так хотели с ним побеседовать, проверить, что он за птица. А он, неблагодарный, куда-то скрылся!..

- Не меня ли ищете, господа? - неожиданно для бродяг и к величайшей радости девушки раздался твердый, слегка насмешли­вый, молодой, звонкий голос.

Бродяги дружно обернулись. Старший из них издал негодующее восклицание. Перед ними с рапирой и пистолетом, готовый предвосхитить любое неосторожное движение бродяг, оружием обу­чить их вежливости и благородству, стоял красивый высокий па­рень в дорогом  камзоле, с бархатной офицерской перевязью че­рез плечо. В глазах застыло напряжение хищника  перед схваткой, на устах играла демоническая усмешка.

- Я слышал, вы хотели со мной беседовать? Прошу! Что вас    интересует? – сыпались вопросы шевалье.              

- Да уж, уже ничего! -  прохрипел старший, трезво, опыт­ным взглядом оценив силу, ловкость, вооружение и решительность незнакомца.

- Тогда прошу убираться! - велел Ренальд и отошел в сторо­ну, освобождая тропу, что вела к Кайону.

- Кхм! Кхм! - смущенно кашлянул старший и покорно  пошел прочь. За ним поспешно двинулись приятели, испуганно погляды­вая на шевалье и его пистолет, дуло которого вни­мательно следило за их действиями.

Ренальд же забрался на край выступа скалы и ещё долго сле­дил  за спускавшимися вниз бродягами, пока их живописные фигуры не скрылись совсем. И только убедившись, что моряки выпол­нили приказ и уже далеко, а значит, и не опасны, Ренальд вер­нулся к Хеленке.

- О, Ренальд! - Девушка со слезами на глазах прислонилась к груди шевалье. - Вы спасли меня!

- И себя тоже! - в тон усмехнулся Ренальд и осторожно отстранил девушку. - Теперь вы понимаете, сколь опасны подоб­ные прогулки на природу без должной зашиты?

- О, да!..

А снизу, с той стороны, куда ушли бродяги, вдруг донес­лись несколько заглушенные расстоянием крики о помощи.

- Порси! - ахнула Хеленка, узнав голос подруги.

- Вот же твари! - возмутился Ренадьд и, крикнув Хеденке:

- Я сейчас! - бегом устремился вниз, к месту преступления.

Девушка с благодарностью посмотрела в спину шевалье, ко­торый, притормаживая на каблуках, ловко обегал деревья.

- Какой человек, какой парень!

И вдруг со страхом содрогнулась: - А если они вернутся или тут есть кто ещё? - и подозрительно, с испугом оглядев пышные заросли окружающей зелени, поспешила вниз, следом  за Ренальдом, туда, откуда неслись крики не только Порси, но  и (Хеленку передернуло) Ренаты.

 

Анри бодро вел девушек, или точнее, они вели его среди густых сандаловых зарослей (и как только не вырубили, наверня­ка не успели, ведь французская колония на острове существует каких-то двадцать шесть лет), и засыпал спутниц тысячей самых разнообразных вопросов.

- А это что за цветок?

- Цветок? - Порси усмехнулась, - Это куст маленькой манзаниллы, самого ядовитого растения Тортуги.

- Фу! - Анри с отвращением отвернулся и тут же пристал к  Ренате: - И мы там будем совсем одни?

- Только втроем! - игриво повела плечиками девушка.

- Ах, как это прелестно! - А море оттуда далеко? - Это уже вопрос к Порси.

- А зачем оно вам?

- Люблю купаться... вместе с хорошенькими девушками!

Порси загадочно усмехнулась.

- Можно и море!

- А вы любите купаться? - вопрос к Ренате.

- Очень! – и, подумав, добавила со смехом. - Если мальчик красив!

- А я красив? - тут же атаковал барон.

- А вы разве мальчик? - последовала  контратака. На тропинке, что вилась среди густых кустов французского дерева, папоротников и сандала, показались три весьма потрепанные фигуры. Они  шли сверху, с вершины горы, куда поднима­лась наша троица.

- Бродяги? Нет, флибустьеры! - быстро  определила Порси, обратив внимание на золотые серьги в ушах первого незнакомца, и тут же усомнилась: - Или все-таки бродяги?

- А вы говорили, мы будем совсем одни' - обиженно про­бурчал Анри на ушко Ренате.

- Так на месте, а не тут! - мило улыбнулась в ответ де­вушка.

Порси высвободилась из рук Анри и посторонилась, пропус­кая быстро переглянувшихся бродяг. Отступили на край тропинки и Анри с Ренатой. В другое время задиристый барон и не подумал бы уступить дорогу каким-то ничтожествам (с его точки зрения), но сегодня, сегодня он был настроен мирно, да и намерения Обри были еще свежи в памяти. Уступил и отвернулся, чтобы сказать очередную любезность Ренате. А напрасно.

Ибо едва бродяги поравнялись с бароном, как жесточайший удар обрушился на голову де Шато.

Пронзительно взвизгнула  Рената, а Порси начала громко взывать о помощи, впрочем, без особой надежды на таковую.

Еще удар - и барон, увлекая за собой Ренату, без чувств повалился в заросли кустарника, что густо рос по краям тропинки.

Расправившись с  единственным мужчиной в компании, бро­дяги принялись за девушек.

- Пусти, гадина! - трепетала Рената в могучих руках старшего, а его приятели тщетно пытались совладать с Порси.

- Молчи, стерва!.. А, каналья! (это Порси укусила его за ладонь)... На! (Удар в отместку)... Молчи!..

Еще пара минут  борьбы - и обеим девушкам завязали рты.

- Куда мы их? - спросил один.

- Никуда, прямо здесь!

- Здесь? А если кто слышал?

- Плевать! - И старший, задирая платье у Ренаты, повалил девушку на землю. Его приятели  принялись раздевать Порси.

Треск кустов, который донесся сверху, не  насторожил за­нятых борьбой насильников. Они забыли древний закон: коль озо­руешь - будь на стреме!

Мелькнуло упругое, натренированное тело, сильный удар носком сапога в ухо, из которого тут же хлынула кровь, отбросил старшего от Ренаты, и громкий, едва сдерживаемый от яро­сти, голос произнес.

- Вы забыли посоветоваться со мной, господа!

Бросив Порси, моряки разом обернулись.

- Опять ты? - с досадой сорвалось у одного.

- Сейчас посоветуемся! - в гневе вскричал другой, разгля­дев неподвижное тело своего атамана, и в гневе выхватил саблю.

- К вашим услугам! - вежливо одной рукой Ренальд коснулся шляпы, а другой проткнул негодяя рапирой. Бродяга пал замерт­во.

- Будь ты проклят! - вскричал его товарищ и быстрее зайца кинулся бежать напролом, через кустарник, шевалье пожалел  на него заряд и повернулся к дамам. Порси, которая уже успела ос­вободить себя от пут, развязывала Ренату и недовольно ворчала:

- И что за народ пошел! Ну, хотели, подошли бы в таверне, поговорили добром, глядишь, и добились бы желаемого. А то...

Ренальд склонился над бесчувственным телом их спутника, которое он обнаружил  в кустах, и удивился еще больше.

- Анри!?

- Он самый! - Порси решительно отстранила шевалье от то­варища и вместе с Ренатой, у которой ещё блестели в глазах слезы возмущения и обиды, принялась хлопотать над телом барона.

- Поройтесь у него в карманах! - посоветовал Ренальд. - Он всегда носит с собой нюхательную соль.

Рената послушалась дельного совета.

А сверху, с горы, раздался треск ломаемых ветвей, и на тропу влетела перепуганная Хеленка.

- Что с тобой? -  подскочили подруги, а  шевалье вновь приготовился к бою.

- Свинья,  дикая свинья? - закричала в  паническом страхе девушка и торопливо спряталась за шевалье.

Ее подруги переглянулись, а на тропу, грозно похрюкивая, выбежала большая дикая свинья и... ошалело застыла на месте.

- Стреляйте, стреляйте! - заволновались  девушки.

- Зачем? - удивился Ренальд. - Пистолетной пулей ее не свалишь, а дразнить не к чему. Не будем трогать, сама уйдет!

Свинья, грозно повращав маленькими глазками, пару раз угрожающе хрюкнула и, повернувшись, удалилась.

- Самка, - пояснил Ренальд, пряча пистолет. - Повезло! Будь кабан - пришлось бы драться. - И склонился над товари­щем, который пришел в себя и теперь чихал, фыркал и  подобно пьяному тряс головой.

- Проклятие!.. Ну и удар!..

-  Анри! - позвал его шевалье. - Как вы?

Де Шато со стоном поднял голову, узнал товарища и вздохнул:

- Денечек! Еще пару таких, - и можно заказывать место  в склепе.

- Вставай! - Ренальд помог барону подняться. - Будем ухо­дить.

- Ну как, продолжим? - предложила Рената, подхватив Ан­ри под руку.

- Что? - уставился пьяным взглядом тот.

- Прогулку на природу?

- Нет уж! Увольте! С меня достаточно!

- Вы нас покидаете? - обиженно проговорила Рената.

- Ни в коем случае! - энергично запротестовал барон, рез­ко качнул головой, и Ренальд едва успел его подхватить.

- Ой! - вдруг испугалась Хеленка. - У него весь затылок в крови.

- Что? - Ренальд поспешно положил товарища на землю и внимательно осмотрел рану. - Ничего страшного. Царапина. Вид­но когда падал, разодрал о ветку.

- Может, надо перевязать? - предложила свои услуги Порси.

- Не надо. Кровь уже не идет.

Ренальд поднял товарища, собираясь нести на руках. Но тот уже пришел в себя.

- К черту! - заявил Анри. - Я пойду сам.

- Пожалуйста.

- А мы поможем, - подмигнула Порси Ренате, указывая глаза­ми на карман, где лежал кошелек, и девушки взяли барона за руки.

- О, это другое дело! - обрадовался тот.

- Как хотите. - Ренальд с Хеленкой шли сзади. Расстались у домика девушек. Они повели Анри к себе, хотя шевалье и возражал против столь неразумного решения, требуя отвести Анри на корабль и показать лекарю, однако барон не согласился с мнением Ренальда, и последнему пришлось отступить.

Хеленка вопросительно посмотрела на шевалье, который  со­бирался на фрегат, чтобы  найти и прислать в помощь  барону Франсуа, слугу дома де Шато.

- Когда увидимся?

- Послезавтра, в это же время.

- Здесь, у моего дома! - потребовала Хеленка. Ренальд подумал.

- Хорошо, у вашего дома. - И ушел.

 Хеленка довольно хлопнула в ладоши.

- Мой! Пусть сегодня сорвалось, но он мой!

 

Ренальд же шел на корабль и думал:

- Хеленка хорошая девушка, красивая, добрая, но... имеет ли он право морочить ей голову?

Шевалье прекрасно понимал, что, несмотря на свое позорное ремесло, на этот раз Хеленка влюблена, хочет покончить с прош­лым и, как всякая нормальная женщина, мечтает о замужестве, ма­теринстве и надеется, что именно он станет ей верным спутником жизни.

А вот он сам в этом не уверен. Совсем не уверен в том, что Хеленка именно та женщина, которая необходима ему, которая сделает его счастливым.

Бледное лицо шевалье исказила горькая усмешка.

- Счастливым? Он и счастье!? Совсем не созвучно. Да и что это такое счастье-то? Все люди Земли мечтают о счастье, просят его у бога и судьбы, а кто может с уверенностью сказать, что это такое, какое оно, счастье, как выглядит, в чем заключается? Ты­сячи лет ищет человечество ответа на этот вопрос, а кто может похвастаться, что знает его. Весьма немногие. Да и они едва  ли возьмутся объяснить другим, что такое счастье. Ибо для каждого оно свое, каждому видится по-своему. Для одних счастье – это любимая женщина, для других дети - наследники рода и традиций. Одни любят одино­чество, другие - веселую и шумную компанию, одни находят удовольствие  и удовлетворение в тихой спокойной жизни, без опасностей, без сильных переживаний, другие - в бурных приключениях и полных смертельного риска авантюрах. Одни считают, что счастье - это абсолютная власть, возможность повелевать судьбами других, дру­гие, - что это отшельническое одиночество, вдали от людей и их су­етного общества, для третьих - сладостный звон золота, четвертые видят его в кровавом лике войны, для них самая прекрасная музыка - это грохот орудий и звон мечей, пятые ... Один находит сладостное наслаждение, воспитывая детей, наставляя мудростью людей, другой  - их уничтожая. Один любит строить, другой разрушать, один жить не может без женщин, другой их терпеть не может...  Мир многообразен и противоречив, красочен и не­повторим в своем разнообразии - не существует в нем идеально­го, единого для всех рецепта. Что годится для одних, не пригодно для других. Как нет двух совершенно одинаковых людей, так и нет двух  одинаковых проявлении счастья. Счастье? Где оно, в чем оно заключается, его Ренальда, счастье? Если  бы он только знал это сам. А вдруг Хеленка не принесет ему сча­стья? Ведь он не может сказать с твердой уверенностью, что любит ее. А обманывать девушку, давать ей надежду на брак и не же­ниться после этого, он не имеет права. Не может, совесть  не позволяет. Раз так ...  Ох, как ему тяжело. Что ему делать? С кем посоветоваться? Да и кто может быть советчиком в таком щекотливом и тонком личном деле? Хеленка хорошая девушка, но... Вдруг она и есть его счастье-то? А он не пойдет? М-да. Идти или не идти на свидание?  Вот где головоломка. Правда, он уже дал слово, и не в его обычае бросаться обещаниями. Дал  слово - сдержи, а не уверен, лучше не давай. Но с другой стороны, она может его перехитрить. Ведь не помешай им сегодня трое негодяев, Хеленка, без сомнения, добилась бы того, чего хо­тела. Идти, не идти?

Ренальд в задумчивости потер лоб и поднял глаза. Навстре­чу ему шла стройная, хорошенькая девушка в легком белом  пла­тье. Шевалье узнал ее - мадемуазель Трюдо, соседка Гюи,  из богатой семьи местных торговцев. Девушка, которая, как слышал Ренальд, взирала на Сантину с тайной надеждой, что граф ответит ей взаимностью или уделит и ей, благородной француженке, хотя бы часть того внимания, что дарит презренной испанской пленнице.

- Добрый день, - вежливо поздоровался шевалье, когда они поравнялись, памятуя о тех полных  робкого волнения покло­нах, которыми приветствовала мадемуазель Трюдо Гюи и его дру­зей, когда встречала их вместе.

- Хм! - брезгливо усмехнулась Трюдо на вежливое приветствие офицера и с презрением отвернулась. У Ренальда  заалели кончики ушей.

- Подлая дрянь! - подумал он. - Счастье твое, что ты не мужчина!

Двое обывателей, невольные свидетели этой оскорбительной для шевалье сцены, торопливо скрылись, едва на них пал взгляд, взбешенного выходкой юной девицы, офицера.

- От греха подальше - кости целее? - разумно рассудили обыватели.

Ренальд с ненавистью проводил хрупкую фигурку  девушки, и невольно подумал:

- По сравнению с такими Хеленка - настоящий человек. Она на голову выше продажных и ничтожных мещанок. Решено. Он  пой­дет на свидание с Хеленкой!

 

ЧТО ЗНАЧИЛ РЕНАЛЬД В ГЛАЗАХ РАЗВРАТНОЙ ЖЕНЩИНЫ.

 

Еще  в первые дни своего пребывания  в Кайоне Гюи обратил внимание, что с некоторого времени к его персоне начала прояв­лять усиленное внимание самая популярная женщина Тортуги, эффектная яркой, броской внешностью красавица, танцовщица из та­верны «У французского короля» Изабелла Кордор. Местная «звезда» всячески обхаживала графа: осыпала его улыбками то лукаво-зазываюшими, то многозначительными, слала недвусмысленные жес­ты и так далее, то есть показывала свое дружеское расположение красавцу из Прованса.

Пока обстрел шел издали, Гюи мало обращал внимание на танцовщицу, но когда однажды он обнаружил её рядом с собой за од­ним столом, то решил поставить на место «несравненную» Изабел­лу Кордор.

- Чем обязан, сударыня? - как можно прохладнее спросил Гюи красавицу. И хотя такое невежливое начало не предвещало для испанки (точнее французской подданной испанского происхожде­ния) ничего хорошего, женщина не смутилась.

- Мне необходимо поговорить с вами, господин граф, - начала она.

- Говорите. - Суровый вид Сантины мало располагал к бесе­де. Постороннему наблюдателю могло бы показаться, что женщина потерпит неудачу и уйдет ни с чем. Однако дальнейшие слова ис­панки перечеркнули все расчеты Гюи, повергли его в изумление, разожгли пламя любопытства.

- Речь пойдет о вашем близком друге, - ошеломила Кордор графа, который рассчитывал услышать свое имя. - Он очень  мне нравится, но знакомиться с ним так запросто, как с вами,  я опасаюсь: он может неправильно расценить мой поступок, что по­вредит моей репутации порядочной женщины.

Усилием воли Гюи проглотил ехидную реплику, вертевшуюся у него на кончике языка.

- Я пришла просить вашего содействия: познакомьте меня с ним, ваше сиятельство. Я в долгу не останусь.

- Если речь идет о шевалье д’Эгле, заранее предупреждаю, что вас ждет неудача.

- О, нет, - с живостью перебила графа Изабелла. - Шевалье не тот человек, ради которого я могу  пойти на жертвы. Не отри­цаю, шевалье - человек честный и благородный, способный на ве­ликодушные порывы. Но он, несмотря на свой возраст, всего лишь мальчик.  Нецелованный мальчик, неопытный и наивный. Мир отно­шений женщины с мужчиной он видит в розовом цвете, таким каким он был в его мечтаниях. Зачем мне такой кавалер? Женщина жажду­щая наслаждений, от него удовольствия не получит. А я есть именно такая женщина. Мне нужен возлюбленный знавший, много видевший, много испытавший, страстный и терпеливый, умеющий продлить чувственное наслаждение. Ренальд на такое не спосо­бен.

- Так, по-вашему, шевалье д’Эгль никого не интересует? - спросил, несколько обиженный за товарища, Гюи.

- Я такого не говорила, - запротестовала  Кордор, - Наобо­рот, шевалье имеет ряд достоинств: он красив, приятен в обхож­дении, правда, он несколько замкнут и нелюдим, но некоторых как раз эти  качества и привлекают больше всего. Они считают, что в сдержанных людях таятся огромные запасы неиспользован­ной страсти и желания. К тому же он молод, полон сил, энергии, а это влечет к нему девушек и молодых женщин, не слишком опыт­ных в искусстве любви. Шевалье целомудрен, честен и благоро­ден, умеет держать себя в руках; в отличие от многих предста­вителей своего пола, уважает женщин - качество, важное для су­пруга, и для молодых, красивых женщин, пресыщенных развратом и безнравственным поведением, которым не терпится удачным  за­мужеством покрыть свое бурное прошлое. Да вы и сами можете убедиться в справедливости моих последних слов, если посмотрите на Хеленку и Ренальда, когда они вместе. Надеюсь, представлять вам Хеленку необходимости нет.

- Разъясните, пожалуйста, свою мысль, - вежливо попросил собеседницу, несколько встревоженный оборотом беседы, Сантина.

- А что здесь разъяснять? - удивилась танцовщица. - Всё ясно, как божий день. Хеленка занимается проституцией уже давно, и сумела неплохо потрясти карманы наших морячков. Дама она нынче состоятельная и, соответственно, не прочь оставить свое позорное ремесло. А для этого требуется немного - выйти замуж. Но Хеленка - девушка с головой и не желает себе в му­жья местного оборванца: он быстро промотает ее состояние  и сбежит - такое у нас случалось. Мужчины высших и средних  сло­ев на ней не женятся - их  удерживают предрассудки обществен­ного мнения. Остается бегство в Европу, где её никто не знает. Так, видимо, Хеленка бы и  поступила, если бы судьба  не познакомила её с вашим другом. Шевалье для девушки - клад ог­ромной ценности: благороден, мнением местных светских бездель­ников не  дорожит, дворянин, а значит, есть надежда попасть из третьего сословия во второе, что для девушки её ремесла предел мечтаний; и, ко всему, хорош собой. Вот Хеленка и крутится подле шевалье - жаждет выйти за него замуж, а если говорить точнее, женить его на себе.

- Не думаю, чтобы её ждал успех, - покачал головой Гюи.

- Напрасно вы так считаете. Хеленка твердо поставила пе­ред собой цель, что уже много значит. Девочка она умная и напо­ристая, думаю, её ждет успех. Шевалье слишком неопытен, чтобы устоять против её чар.

- Устоит, - усмехнулся Гюи, - пусть не сам, с помощью друзей, но устоит. А вам я премного благодарен. Вы мне откры­ли глаза.

- Не стоит, - сверкнула своими чудными зубами Изабелла. - А как с моими интересами.

- Можете не сомневаться, сегодня же познакомлю вас с ба­роном. Анри и не снится, что им увлеклась такая красавица, как вы. Он будет счастлив.

- Умный мужчина всегда может стать счастливым с любящей женщиной.

- А я думал, вы охотитесь за мной, - честно признался Гюи.

- Охотиться за мужчиной, влюбленным в другую, дело без­надежное и неблагодарное! - звонко  рассмеялась Изабелла.

- Восхищен вашим умом, сударыня!..

 

                                       ОСКОРБЛЕНИЕ.

 

Выполнив обещанное,  познакомив Анри с Изабеллой, Гюи, по­сле некоторых колебаний, утром следующего же дня направился  к Хеленке домой. Граф хотел убедить девушку добром оставить его друга в покое.

По словам Гринвольдо - последний узнал от Журавля, - Хеленка и её подруги жили недалеко от таверны «У французского короля» в старом, расположенном на самом берегу Кайонской бухты,  доме. Чудесный вид, открывавшийся из его окон, некогда соблазнил бо­гатого купца с Гваделупы, и тот отделал двухэтажный особняк  в пышном и изящном стиле барокко. Но место, на первый взгляд, кра­сивое и  удобное, оказалось неудачным из военных соображений. Первые залпы орудий вражеских кораблей, прорвавшихся в гавань, приходились обычно в дом, что блестяще продемонстрировали последние схватки англичан и французов за Тортугу. Погромленный из пушек, два раза горевший, дом был за бесценок продан прежни­ми его хозяевами владельцу таверны «У французского короля». Обо­ротистый Журавель, трезво поразмыслив, решил не вкладывать боль­ших средств в перестройку дома. Отношения с Испанией и Англией были далеко не мирными, и можно было в любую минуту ждать напа­дения, а удачный прорыв противника в гавань - и злополучный дом придется снова ремонтировать. Поэтому Жан Колье кое-как за­латал пробоины, соорудил новую крышу, поставил пару дополнитель­ных внутренних стен и за небольшую плату стал сдавать комнаты. И стоять бы старому дому обгорелым, с выбоинами от пуль и  ос­колков ядер, если бы не приезд нового губернатора. Господину Бертрану д’Ожерону не понравился обшарпанный вид здания, кото­рое высилось на берегу и портило всю панораму Кайона. И  его превосходительство потребовал от владельца либо в три дня при­вести здание в пристойный вид, либо снести его. Журавель, мыс­ленно проклиная его высокопревосходительство, предпочел отремонтировать здание, как следует, покра­сил его в голубой цвет.

Двухэтажный, с роскошными лепными украшениями, с нелепой голубой окраской на сине-лазурном фоне моря - таким предстал перед Гюи дом, в котором жила Хеленка.

Расспросив ватагу местных ребятишек, кто весело возились во дворе  на куче мусора, граф решительно поднялся на второй этаж, где обитали девушки, и бесцеремонно толкнул дверь.  Она неожиданно легко поддалась, и Сантина оказался внутри большой комнаты. Три аккуратно заправленные постели, стол, шесть табуретов и небольшой комод - несмотря на бедность, комната произво­дила приятное впечатление: чистенькая, опрятная, сразу видно, что в ней жили женщины. Граф не знал, что  такой чистоте сопут­ствовал и негласный договор, заключенный между подругами, кото­рого они твердо придерживались: не приводить в комнату клиентов, чтобы не превратить ее в грязный бордель с хмельным духом. Таким образом, комната была их владением, место, где они отдыхали  от работы, проводили свое свободное время, принимали друзей - в пря­мом смысле этого слова.

Когда Гюи вошел в комнату, он понял, что явился некстати. Посреди комнаты в большом деревянном корыте мылась Хеленка. По­явление графа привело её в замешательство. Девушка слабо вскрик­нула и прикрылась полотенцем.

Гюи с пренебрежением, хотя и не без удовольствия, рассматри­вал красивое тело  соотечественницы.

- Вас зовут Хеленка? - посмотрел в глаза девушке граф.

- Надо стучаться, когда входите к женщине! - сделала заме­чание Хеленка.

- Смотря к какой женщине, - последовал оскорбительный ответ.

- К любой женщине! - твердо проговорила Хеленка и потребо­вала:

- Отвернитесь. Я должна одеться.

- Не вижу необходимости, - холодно сказал Гюи. - Не я пер­вый, не я последний, перед кем вы в костюме Евы.

- Как вам не стыдно, а еще аристократ, - тихо сказала де­вушка.

Гюи презрительно усмехнулся.

- Стыдиться раздетой шлюхи? Какая глупость!

Хеленка прикусила губу, гневно посмотрела на графа и глу­хо спросила:

- Что вам угодно?

- Мадам или мадемуазель, черт вас разберет, - надменно  на­чал Гюи. - Я слышал, вы имеете некоторые планы относительно шевалье Ренальда д’Эгля.

Хеленка подняла на Гюи свои полные боли и слез глаза, и тихо проговорила:

- Я люблю Ренальда.

- Любовь шлюхи? - губы Гюи с презрением искривились. - Проститутка недостойна любви!

Хеленка хотела возразить, но граф не дал.

- Молчите! - властно потребовал он от девушки. - Вы  бу­дете  говорить только тогда, когда я вам позволю! Слушайте  и запоминайте! Шевалье Ренальд д’Эгль - мой друг, дворянин древ­нейшего рода, и вы ему не пара. Вы недостойны его гордого   и славного имени. Ваше ремесло замарало вас, и я не позволю пят­нать грязью честь и имя одного из благороднейших людей Франции! И если у шевалье, человека скромного и неопытного в отношениях с женщинами вашего сорта, не хватает решительности дать отпор вашим наглым и  неслыханным домоганиям, то я  от его и своего имени объявляю вам: оставьте Ренальда в покое! Иначе, клянусь именем моей матери,  я утоплю вас! Ради спасения друга и  его родовой чести, господь простит мне это преступление!

 Хеленка  подняла свои полные слез глаза:

- А я считала вас хорошим человеком.

- Помните,что я вам сказал! - с угрозой произнес Гюи, скользнул взглядом по смуглым, полным ногам девушки, на которых блестели капли воды, и вышел, затворив за собой дверь.

Хеленка без сил опустилась в воду, низко наклонила голову и горько заплакала. Долго плечи её сотрясались от рыданий, дол­го слезы  капали в остывшую воду. Но наконец девушка взяла се­бя в руки и едва слышно прошептала:

- Ну нет, господин граф, не запугаете! Я буду бороться за свое счастье. А вы, вы, - Хеленка всхлипнула, - вы еще  по­жалеете, что оскорбили меня.

              

                               МЕСТЬ ХЕЛЕНКИ.

 

Приведя себя и комнату в порядок, Хеленка села за стол и, обхватив голову руками, принялась строить планы мести, переби­рая в уме всех, кто мог бы ей помочь.

Мысли о Сером она отбросила сразу. Жиль Серый никогда  не поднимет руку на друзей Мигеля, да и не хотелось встречаться с ним после того, как у неё появился Ренальд. Подлый граф! Не явись он, уже сейчас Хеленка сжимала бы  в своих объятиях Ренальда: к этому она готовилась, для этого мылась. Сегодня  бы уже решилась  её дальнейшая судьба и любимый стал бы ее навеки, Как  не вовремя явился Сантина!

- Негодяй! - наградила еще одним нелестным прозвищем Гюи девушка. - Спесивый, высокородный него­дяй! Он смеет презирать её, свободную женщину, и он поплатится за оскорбления. Она не его рабыня, чтобы безропотно сносить грубости, и они не в Старом Свете, где покорно сносят выходки аристократов. Она отомстит! Но как?..  Первым делом надо натра­вить на Гюи его любовниц: Маргариту и Мерседес (Хеленка знала их имена от подруг: Анри слишком много болтал в присутствии Порси и Ренаты) - пусть знает, как оскорблять и  обманывать женщин.

Решено - сделано. Хеленка забежала к соседке (супруге пи­саря конторы  компании) за пером и чернилами (бумага у девушки была своя: добротная, гербовая - ее откуда-то притащила Порси) и быстро, грамотно (некогда она училась писать: старик-хозяин, прививший Хеленке чувственность, отблагодарил девушку тем, что обучил её грамоте и культуре речи) настрочила два небольших письмеца, которые отдала соседскому мальчишке, велев вручить лично в руки адресатам и обещая за труды полпистоля. Маленький почтальон успешно справился с поручением, и через час обе пре­красные очаровательницы графа бледнели от ярости, гнева и обиды.

Но столь мелкая месть не могла удовлетворить Хеленку. Де­вушка жаждала больших дел, мечтала о крупных неприятностях обидчику. Только каких?

Что может сделать она, слабая и одинокая женщина, с могу­чим, имеющим стальные мускулы, воином за спиной которого полты­сячи преданных моряков?  Силы явно неравные.

- Кто же  может ей помочь? Кто? Неужели придется обращать­ся за помощью к Серому? Пусть Сантина друг Мигеля, она  найдет доводы убедить Серого. А если Жиль убьет и Ренальда? Ужас!  Он такой. Может и убить. Нет, к Серому она не пойдет. Она пой­дет... Она пойдет... К Ханегену, верному офицеру и помощни­ку покойного Якобса. Вот кто ненавидит Гюи, вот где она найдет справедливость и защиту! А пока, пока подождем.

И Хеленка осталась дома. Вскоре пришли подруги, но  им девушка решила ничего не говорить: помочь ей они ничем не су­мели бы, а разболтать о её планах могли легко.

До вечера просидела Хеленка дома. Девушка ждала Реналь­да, а он так и не пришел. И Хеленка поняла, что граф сумел обойти её и с  этой стороны, и ей  стало обидно: неужели всё кончено, неужели она не одержит верх  в единоборстве с графом за любимого?

- Одержит!  Должна одержать!

И Хеленка направилась в таверну, рассчитывая застать там Ханегена или кого-нибудь из его моряков, а от последних узнать, где обитает шкипер и преемник Якобса.

Девушка не ошиблась. Спустя полчаса в заведении Жана Журавля Хеленка увидела нужного ей голландца. Простые кожаные штаны и просоленный, овеянный многими ветрами камзол неопределенного цве­та: кто бы мог подумать, что видит перед собой преемника и друга щеголя Якобса. В ещё большее заблуждение вводила внешность Ханеге­на. Нос картошкой, большие торчащие в стороны уши, густая огненно-ры­жая шевелюра, и такая же взлохмаченная борода - лопух и только! Даже приземистая, квадратная, состоящая из могучих мышц, фигура гол­ландца не настораживала. А напрасно. Девушка знала, что видит перед собой одного из самых мстительных и свирепых обитателей Тортуги.

- Капитан, у меня к вам разговор! - без предисловий уселась на лаву рядом с Ханеганом Хеленка.

Правая разлапистая бровь голландца изумленно надломилась.

- «Чего, мол, тебе, шлюха, надо?» - казалось, говорил взгляд моряка.

- Скажите, вы очень любили покойного Якобса?

- Я? - Ханеген издал неопределенный звук, похожий на рык тигра, которому наступили на хвост.

- Капитан Арним Якобс был хорошим человеком и любил своих моряков! - с жаром воскликнула Хеленка.

Маленькие, налитые кровью глаза голландца свирепо смотре­ли на девушку, а та без малейшего смущения продолжала расписы­вать настоящие и мнимые достоинства покойного.

- Он был удачливым корсаром, бесстрашным воином, велико­душным человеком, щедрым к друзьям и грозным для врагов. А ка­кие манеры имел! Им мог позавидовать сам король.

Голландец угрюмо слушал. Его могучая, бычья шея медленно наливалась кровью и скоро стала подобной свекле в пору её  созревания. А Хеленка точно и не замечала бешенства у собеседника говорила.

- И кто бы мог подумать, - продолжала она разжигать гнев Ханегена, - что столь прославленного воина, опытного капита­на, великого человека, заколет в поединке наглый, самоуверенный  красавчик из Франции в первый же день своего пребыва­ния в Кайоне и что команда, о которой проявлял столько забот капитан Якобс, предаст память о нем забвению и нарушит закон братства: кровь за кровь? А ведь сам Якобс никогда не остав­лял неоплаченными долги врагов своих матросов: вспомните де­ло Гюстава Круазеля или пощечину Питера Схенка. Разве живы те, кто посмел поднять руку на моряков «Забияки»?

- Хватит! - Ханеген с такой силой хватил кулаком по сто­лу, что с него полетели бутылки и кружки, и больно ухватил Хеленку за руку.

- Подлая змея, чего тебе надо?

- Пусти, дурак, раздавишь! - с трудом вырвала руку Хеленка, и, потирая пострадавшее место, сверкнула на голландца сво­ими темными, жгучими глазами.

- Кровь Якобса требует отмщения? - зловещим голосом  из­рекла девушка. - Помни, капитан, никто не уважает человека, за­бывшего о чести своего корабля, не смывшего пятно позора кро­вью  наглого врага. А убить капитана - нанести кораблю бесчестие!

- Глупая девка! - угрюмо перебил Ханеген. - Как можно убить человека, которого всегда сопровождает десяток слуг или приятели?

- К любовницам не ходят с охраной, во всяком случае, граф Сантина, - холодно обронила Хеленка.

- Ты предлагаешь нам напасть на «Фульминат» или на  дом на Рю дю Руа де Франс? - изумился Ханеген. - В своем ли ты уме, девка?

- Я говорю не о Мерседес, - недовольно скривила губы де­вушка. - Испанка всего лишь наложница, а любовница живет  в городе.

- Кто она? - заинтересовался Ханеген,

- Какая разница! - уклонилась от ответа Хеленка.

Девушка не настолько доверяла голландцу, что бы назвать  имя Маргариты д’Ожерон. Сболтни голландец в пьяной компании подобную новость и назови имя осведомителя - и Хеленка поплатится головой. Клевреты гу­бернатора расправятся с нею, напомнят старинную мудрость: «Про­винившийся язык отрубают вместе с головой!».

- Сегодня ночью, - пояснила Хеленка, - близко к полуночи, граф Гюи Сантина будет идти мимо «дома обиженных», идти один, вряд ли со слугой. Помните, капитан, у «дома обиженных», - пов­торила Хеленка, поднимаясь.

- Не понял я тебя что-то, девка, - честно признался Ханеген.

- Я уважала капитана Якобса. Он был большим человеком, - хо­лодно пояснила Хеленка и удалилась, предоставив голландцу воз­можность размышлять об услышанном и странных поворотах судьбы.

- Если эта шляпа не воспользуется моими сведениями, - размышляла девушка, - придется обратиться за помощью непосредст­венно к морякам «Забияки».

Хеленка рассудила правильно. Ренальд не пришел на свида­нье именно из-за Гюи. Граф, на время, ради спасения друга, за­бросивший свои личные дела, перехватил шевалье и навязал  ему откровенный обмен мнениями.

- Я слышал, вы очень дружны с девицей легкого поведения из таверны «У французского короля» по имени Хеленка? - Гюи шел рядом с  Ренальдом по главной улице Кайона.

- Хеленка хорошая девушка, - слегка смутился Ренальд.

- Скажите, вы любите её? - с откровенностью друга спросил Гюи.

- Не знаю, - честно признался Ренальд. - иногда, особен­но когда я с ней, мне кажется, что люблю, а когда её нет рядом, начинаю в этом сомневаться.

- Я спросил вас недаром. Видите ли, если вы дружите с ней как с  красивой девушкой, которая может доставить минуты удовольствия (глаза Ренальда сверкнули негодованием: шевалье считал подобную дружбу бесчестием для мужчины) - это одно, а если вы дружите с ней в надежде сделать её своей супругой... день добрый мадемуазель Трюдо... - это совсем другое.

- Трудно сказать, - покачал головой шевалье, едва кивнувший встречной девушке, - я пока и сам толком не разобрал­ся в своих чувствах. Кое-что мне в ней нравится, кое-что нет.

- Пусть её недостатки в ваших глазах перевесят её достоинства, - пожелал Сантина. - Такой оборот будет лучше для вас же. Общество редко прощает дерзкого, осмелившегося на мезальянс. Я знаю, что вам безразлично мнение общества, и все же. Даже  в Вест-Индии, где взгляды на жизнь несколько шире, чем в Европе, и где иногда смотрят сквозь пальцы на браки между представите­лями второго и третьего сословий, вам никто не простит женить­бу на женщине легкого поведения. А что значит стать изгоем об­щества, не мне вам рассказывать.

- Меня это не страшит, - сдвинул  плечами Ренальд. - Если я полюблю девушку по-настоящему, будь она хоть арапкой, я же­нюсь на ней.

- Не сомневаюсь: ваше упрямство мне известно, - усмехнул­ся Гюи. - Только вернемся снова  к Хеленке. Видите ли, тут есть одна особенность.

- Какая?

- Как вы думаете, устоит ли кошка, если сосед предложит ей более вкусный кусок, чем хозяин?

- Думаю, не устоит.

- Так вот, Хеленка, в роли жены будет подобна такой кошке. Даже если она будет любить вас, она все равно время от времени будет вам изменять.

- Если жена изменяет мужу, значит, виноват муж, - парировал Ренальд.

- Все верно! - усмехнулся Гюи. - Только, видите ли, чело­век, познавший представителя другого пола с детских лет, развращенный ласками многих, приученный к чувственным наслаждениям, как бы ни любил своего супруга, и как бы тот не изощрял­ся, все одно рано или поздно изменит. Вспомните поговорку: можно найти женщину, которая никогда не изменяла мужу, но трудно найти женщину, которая бы сделала это один раз. А Хеленка уже сейчас, имея на вас виды, продолжает вам изменять.

- Зачем вы меня убеждаете? Я что собираюсь завтра женить­ся на Хеленке? Здравствуете, господа. - Друзья поздоровались с большой группой офицеров Франсуа Олонэ, которые шли кутить к Моисею Воклейну.

- Нет. Это я так, на всякий случай, на будущее, веду просветительную беседу.

- Благодарю за проповедь. Только если я сочту, что прихо­жанка достаточно красива, я совершу с ней грех даже на алтаре, пусть сам господь бог разразится громами и молниями.

- Ха! Разве я против?  Грешите, но не забудьте заранее договориться со священником, так как гнев людской опаснее бо­жественного. И еще, Хеленка…

- Хеленка, Хеленка. Далась она вам, - с досадой перебил друга Ренальд. - Я еще не настолько связан с ней, чтобы же­ниться. Тем более что я  не первый стремился к этому знаком­ству. Вот когда я  полюблю её, тогда и будете меня разубеждать.

- Тогда будет поздно.

- А сейчас еще рано! Скажите, вы сами бросите любимую женщину в угоду обществу?

- Нет! - честно признался Гюи.

- Почему же вы требуете  подобное от других?

- Так вы все-таки любите Хеленку! - вскричал Гюи.

- О, господи! Сказано же вам, не знаю! Понимаете, не знаю! И давайте оставим этот разговор.

- Согласен! - Гюи дружески хлопнул Ренальда по плечу, а про себя подумал:

- «В крайнем случае – утоплю».

 

ГРИНВОЛЬДО И  РАЗВЕДКА ИСПАНИИ (продолжение)

 

В то самое время, когда Гюи вел душеспасительную беседу с Ренальдом, желая разлучить его с Хеленкой, а раздираемая яростью и гневом девушка измышляла планы мести, Гринвольдо спасал свою жизнь.

Все началось со встречи дона Хуана де Эчеверриа, или, как его звали в обществе тортугских бродяг, Гастона Ватто, резидента испанской разведки на острове, со своими агентами в доме, где жила Ортенсия, только в другой его половине.

Беседа шла о делах насущных и страшных, о жизни и смерти фрегата «Фульминат», который готовился в первый поход, о  су­дьбе Мигеля  Бискайского, которому мстительные испанцы не мог­ли забыть дерзкие налеты на их суда и селения, о Франсуа  Олонэ и его планах и многом, многом другом, что интересовало ад­миралов и руководителей Католического королевства в Новом Све­те. Уже многое было обсуждено и обдумано, встреча подходила к концу, когда громкий петушиный вопль за окном ворвался в бе­седу, заставил вздрогнуть и прислушаться хозяина и гостей явочной  квартиры.

- Как будто тишина?!

Второй петушиный крик зазвучал и захлебнулся на середине. Дон Хуан переглянулся с Педро, своим невысоким и смуглым  по­мощником, опытным и ловким разведчиком.

- Педро, взгляни!

Педро достал пистолет, осторожно взвел курок, подошел к окну, выглянул и:

- Дон Хуан! Дон Хуан! - наполнился тревогой голос испанца.

- Что-о? - метнулся де Эчеверриа к окну.

- Смотрите!

Короткое проклятие вырвалось из груди дона Хуана. Оно показало, что открывшееся зрелище вывело из равновесия даже его, опытного и хладнокровного разведчика.

На крышу сарая напротив карабкался юноша в высоких бот­фортах и сером камзоле. В нем испанский дворянин узнал свое­го старого знакомого:  разоблачителя и виновника гибели дона Альваро, слугу графа Сантины, плута и мошенника Гринвольдо. А под окнами комнаты дона Хуана ярким пламенем горело  тело красного петуха.

- Ах, каналья? - воскликнул Педро при виде юноши. - Он подслушал нас.

- Надеюсь, в последний раз, - спокойно отозвался дон Ху­ан и вскинул пистолет. Гринвольдо как раз забрался на крышу сарая. Выстрелить дон Хуан не успел. Вопль ярости и грохот мушкетного выстрела опередили благородного идальго.

Испанцы видели: Гринвольдо сделал отчаянный прыжок. Сарай покачнулся. Взлетели вверх доски, устилавшие крышу, а Гинвольдо стремительно исчез: провалился вниз.

- Ядро тебе в брюхо! Мои куры! - донесся до испанцев оглушительный крик хозяина сарая, и через несколько секунд он показался у курятника с мушкетом в руке, сзывая соседей и про­хожих.

- Вор! Вор! Держи вора!

- Педро, проводите синьору. Запомните сударыня, сюда больше не приходить. Ждите. Педро найдет вас и назовет место новой встречи.

- А вы?

- Уходите. Надо спешить. Как только схватят бежавшего француза, мы пропали.

Женщина, кто была в комнате вместе с доном Хуаном и его помощником, послушно закуталась в шаль и в сопровождении вер­ного Педро покинула дом через черный ход.

Дон Хуан быстро уничтожил все, что могло навести на  его след или след его агентов, и, выскочив в окно, присоединился к толпе, которая преследовала Гринвольдо. Дону Хуану очень хо­телось знать, что скажет схваченный юноша своим преследовате­лям: узнал ли он кого из испанцев.

Провалившись неожиданно для себя сквозь тонкую крышу са­рая, Гринвольдо был оглушен громким кудахтаньем, ослеплен тем­нотой  и взлетевшими вверх перьями. Под ногами у него что-то захрустело, закричало. Что именно, разбираться было некогда. Громкие вопли хозяина, крики спешивших ему на помощь людей не сулили  юноше ничего хорошего. Гринвольдо, отплевывая напол­нявший воздух пух, ругаясь и проклиная всех птиц мира, единым порывом, почти вслепую, рванулся к двери, сквозь узкие щели ко­торой пробивались тонкие полоски света, разметал попавшиеся на пути корзины, кажется, с яйцами, и выломился через легкую дверь сарая наружу. Здесь, ослепленный солнечными лучами, на мгнове­ние остановился. Но новые крики хозяина курятника и его добро­вольных помощников, которые уже заметили «грабителя», подстегнули  юношу и указали путь к бегству -  подальше от криков.

Не разбирая дороги, Гринвольдо мчался вперед, перепры­гивая через заборы, вытаптывая насаждения, отбиваясь от со­бак; наконец, вырвался из дворов на улицу и, петляя между домами по глухим закоулкам, помчался к порту, где надеялся обрести спасение.

- Держи вора!

- Хватай!

- Бей!

- Вяжи! - неслось сзади.

С криком, свистом, улюлюканьем преследовали жители Кайона оруженосца Сантины, ошибочно принятого за грабителя. Случайные прохожие в недоумении смотрели на Гринвольдо, а по­том, разобравшись что к чему, присоединялись к преследователям.

- Держи! Бей!

- Смерть вору! - повисли крики в душном, пыльном возду­хе. Над головами блистали  абордажные сабли, моряки,  вывалившие из таверны «Воинственный петух», мимо которой промчал­ся Гринвольдо, подняли оглушительную пальбу, метя в беглеца. Пули со свистом, подстегивая запетлявшего зайцем юношу, проносились мимо. Нелегко попасть из мушкета или пистолета   в бегущего человека, когда в голове шумит и плывет после двух - трех бутылок мадеры  или бордо.

С шумом, гиканьем и криками ворвалась толпа на пристань, где грузились в шлюпки четыре десятка моряков «Фульмината», возвращавшиеся из города на корабль.

Барон Анри де Шато и его люди были несказанно удивлены, когда увидели, кого преследует толпа. А Гринвольдо в поисках спасения врезался в толпу своих товарищей и попытался спрятаться за их широкими спинами.

Повинуясь приказу офицера и собственному голосу разума, прованские моряки заслонили собой Гринвольдо, и между обеими группами мгновенно вспыхнула перепалка,

Несколько минут ничего нельзя было понять: такой  стоял гвалт. Угрозы, взаимные обвинения, претензии и оскорбления градом сыпались с обеих сторон.

Моряки фрегата дружно встали на защиту своего товарища.

Они не любили Гринвольдо. Спесивый и нахальный юноша не пользовался популярностью у команды. Однако в данном случае была важна не столько личность, за которой гнались, сколько  факт нападения на члена экипажа «Фульмината». И позволить распра­виться со своим, даже если им является аристократический при­хвостень и плут Гринвольдо - значило показать, что в команде фрегата нет дружбы и сплоченности, а следовательно, моряков «Фульмината» можно бить поодиночке. Да и что говорить: Гринводь­до был хоть и плохой, но свой, а преследователи – чужие.

А страсти накалялись. Некоторые горячие головы уже разма­хивали кулаками, кое-кто пытался добраться до бороды и  усов соперника, иные хватались за рукояти ножей и сабель. Спор гро­зил перерасти в вооруженное столкновение. Попытка Анри де Шато навести порядок и разобраться в сути дела успехом не увенчалась. Барон упустил момент, когда еще можно было проявить власть, а затем его  никто не хотел слушать, так накалились стра­сти.

Вспышку рукопашной предотвратило появление у места ссоры Галеаццо и Мигеля Бискайского. Капитан и его друг адмирал на­правлялись на «Фульминат», когда шум привлек  их внимание. По­явление столь высоких, уважаемых людей охладило толпу. Самые горячие, воинственные головы опускались под пристальным взглядом серых глаз Мигеля или карих - Галеаццо. Руки сами прятали оружие, рты намертво смыкались, а  крикливые и шумные ещё секунду назад флибустьеры спешили скрыться за спинами своих более хладнокровных и храбрых товарищей.

- Из-за  чего лай? - громко спросил Мигель, когда страс­ти улеглись, и тишина воцарилась над пристанью.

Подталкиваемый друзьями и соседями, вперед нерешительно выступил Доминик Ромен, владелец разгромленного курятника.

- Господин адмирал, меня обокрали!

- Кто посмел?

- Их моряк. Мы гнались за ним, но его укрыли.

- Кто виновен? - обратился к своим людям Галеаццо.

- Он, - вытолкнули вперед Гринвольдо.

- Врет он все! Не крал я у него! - в запальчивости  выкрикнул юноша под  вопросительными взглядами сотен глаз.

- Как не крал? - взвизгнул пострадавший владелец. - А кто свернул шею моему красному петуху, кто поломал кости черно-серой хохлатке! Не ты ли, акулья твоя рожа!

- Сам ты крокодил! - огрызнулся Гринвольдо.

- А ну молчать! - громыхнул Мигель и обратился к потер­певшему.

- Что он у тебя взял?

- Ничего, - зачесался хозяин курятника. - Ничего не взял. Не успел! - нашелся Ромен, и, обрадованный, оживленно затара­торил. - Задавил две курицы, убил петуха, разгромил курятник, а взять не успел. Хотел, да не успел!

- Так ты считаешь, что он хотел тебя обворовать?

- А то, как же! - возмутился Ромен. - Кто же полезет в ку­рятник с другой целью!

- А вы что скажете, молодой человек? - Мигель посмотрел на Гринвольдо.

- Очень мне нужны его куры! - недовольно проворчал оруже­носец Сантины, искоса поглядывая на Доминика Ромена. - Лучше б он провалился со своим курятником. Я из-за его кур  испанцев упустил.

- Каких испанцев? - встрепенулись офицеры, а над пристанью легла мертвая тишина. Моряки жаждали подробностей.

- Испанских шпионов, вилы им в бок! - Гринвольдо повер­нулся к  Галеаццо.

- Капитан, испанцам известен предстоящий маршрут «Фульмината».

Левая щека итальянца дернулась - признак гнева, в Мигель велел:

- А ну,  рассказывая все по порядку.

- Дело было просто! - начал Гринвольдо. - Пошел я к своей девчонке, навестить. Прихожу к ней, стучусь: нет ответа. А догова­ривались, что будет ждать. Уснула, наверное, решил я и пошел к окну: посмотреть спит ли она, и если спит то - разбудить. А помнится, что её окно выходит во двор. Перелез я через забор - и к окнам, а их в доме три. В одно заглянул: ни­чего не видно, во второе, а у третьего слышу голоса. Обрадовался я: Сейчас узнаю, где Ортенсия (Ортенсия - так зовут мою девчонку) - и к окну. Только руку поднял, чтобы постучать (да бе­рег, видать, меня святой Дени, не захотел допустить моей сме­рти), слышу, матерь божья, болтают-то не по-нашему. По-испан­ски говорят (а испанский я хорошо знаю, в Провансе его многие понимают, а у меня ещё и талант к языкам). Слышу, «Фульминат» упомянули, мне  даже душу перевернуло. Дай, думаю, послушаю, о чем беседуют  эти голубчики. Может, они мне и моим господам смерть уготовили, а мы и не ведаем. Сел под окном,  чтобы изнутри, значит, видно не было, и слушаю. Женский, красивый такой голос и говорит: ««Фульминат», мол, к Юкатану собирается, так предупредить надо». А ей мужской, низкий такой, резкий, точь в точь, как у господина барона, голос, сильного, видать, человека  отвечает: «Не волнуйся, наши ладронов встретят как следу­ет.  Спасибо, - говорит, - за вести. Адмирал не поскупится на плату. А тебе новое задание…». Только он хотел изложить ей свое поручение, как  красный петух этого остолопа, - Гринвольдо кивнул на владельца курятника, - холера его возьми...

- Но, ты! - взревел оскорбленный Доминик Ромен. Жест Ми­геля заставил его замолчать.

... Сел радом со мной, да как заорет. Я его за горлянку. Песья твоя мать, думаю, что ж ты, курья твоя башка, про меня врагу знать-то даешь. Держу, шею сжимаю. Куда там! Ещё пуше орет. Ну я  и не удержался, свернул ему голову. Да только поздно было. Слышу, зашевелились внутри, к окну движутся.  Ну, тут уж я не стал дожидаться, пока меня стукнут по черепку (Оружия при мне ведь не было. Один кинжал, а разве это оружие? Одно название. Тьфу!), подхватываюсь - и на курятник. Он стоял напротив окна. А сзади уже кричат: «Убей его!» Только я взобрал­ся на крышу, тут этот жадюга, - Гринвольдо кивнул на Ромена, - выскочил. Как увидел придушенного петуха, хватается за мушкет - да по мне. Трах! Я, конечно, не стал дожидаться смерти, запры­гал по крыше. А она и без того хлипкая - качалась - не выдержала и провалилась. Внизу, оно понятно, куры. Может и придушил какую, падая. Да и какого дьявола он стрелял? Подождал бы, по­ка я с крыши слезу, и не потерпел бы убытку. А так пусть не жалуется. Упал я, значит, в курятник и слышу бегут люди на выстрел, а этот орет, надрывается: воры, кричит, воры! Разуме­ется, мне ничего не оставалось делать, как дать стрекоча.  Не ждать же было, в самом деле, пока меня схватят и сгоряча отде­лают так, что и костей после не соберешь. Остальное вы знаете.

Гринвольдо закончил рассказ и ангельски невинными глазами посмотрел на Мигеля.

Адмирал стоял, расставив ноги и сунув руки за пояс, и слегка покачивался, слушая Гринвольдо. Когда же юноша закончил, изрек:

- Если ты не соврал, малый, то сегодня вы упустили крупную рыбу.

- Да врет он все, чего его слушать! Себя выгораживает, во­рюга, барракуда проклятая! - вмешался в разговор потерпевший собственник.

- А это мы сейчас проверим. - Мигель холодно посмотрел на Ромена, и обратился к своему адъютанту:

- Кроатье, возьми ребят и сходи с бароном, - Мигель по­клонился в сторону де Шато, - на место и посмотри, правду ли нам рассказали. Этих двух, - адмирал указал на Гринвольдо  и владельца курятника, -  возьмите с собой и воздайте каждому по справедливости прямо на месте. Результаты доложите. Мы  с капитаном будем ждать на «Фульминате».

И Мигель, взяв Галеаццо под руку, направился к шлюпке с фрегата, что ждала своего командира и его гостя в нескольких шагах от места разбирательства.

Адъютант Мигеля, горилоподобный верзила, обладавший, од­нако, острым умом и бульдожьей хваткой, и Анри де Шато отобрали два десятка своих самых надежных людей и, ведомые Гринвольдо и Домиником Роменом, направились к дому Ортенсии. Как и следовало ожидать, толпа пошла за ними, хотя её никто не при­глашал.

Через полтора часа Кроатье, в  присутствии де Шато, до­кладывал Мигелю, Галеаццо и Сантине результаты расследования.

- В доме никого не оказалось. Но хозяева явно торопились, покидая его. Вещи перевернуты, на полу пепел от каких-то  бу­маг. Содержимое комода разбросано. Дверь не заперта, хотя  в комнате есть весьма дорогие вещи, как-то: секстант, библия в золотой оправе, дорожный плащ из андалузской шерсти и многое другое. Видать, хозяевам было не до них - спасали свои жизни. Что касается сарая, всё соответствует рассказу Гринвольдо. Пе­тух под окном. Крыша провалена, задавлены две курицы и выбита дверь изнутри, вероятно, когда Гринвольдо вырывался из сарая. Хозяину заплатили за петуха, прочие убытки  отнесены за его счет. Сам виноват: зачем стрелял в человека. В доме, где  на­ходились испанцы, я оставил засаду, кажется, совершенно бес­полезную. Надо быть круглым идиотом, чтобы вернуться  в  дом, после случившегося.  А судя по тщательности, с которой уничто­жены все следы, могущие навести на хозяина или его помощников, испанцы таковыми не являются. Но я исходил из возможности: а вдруг явится кто из осведомителей, что не слышал о провале.

- Как же, жди! - проворчал Сантина. - После того, как на­шумели с погоней и растрезвонили с допросом на пристани.

- Граф прав. Засаду снять! - сказал хмурый Мигель, а Кроатье продолжал:

- Опрос соседей результатов не дал. Говорят: владелец комнаты был нелюдимым человеком и редко выходил в город, да и то тщательно завернувшись в плащ. Рассказывали, изредка, особенно по ночам, у дома встречались подозрительные личности, но должного внимания этому не придавали: мало ли у нас шатается всякой рвани. Это все, что удалось узнать. Опросил сосе­дей на предмет опознания. Желающих  опознавать не нашел: то ли боятся, то ли действительно не помнят. Говорят, высокий красивый мужчина с каштановыми волосами. А опознать не берут­ся.

- Ясно! - изрек мрачно Галеаццо, а Мигель спросил:

- У вас все?

- Все? - ответил Кроатье, а де Шато, в знак согласия накло­нил голову.

- Спасибо, Рамон, можешь идти и пригласи Гринвольдо.

Адъютант Мигеля и де Шато вышли. Вместо них в каюте поя­вился оруженосец Сантины.

- Скажи, - обратился к юноше Гюи, - Ты никого не узнал, или, может, запомнил из испанцев?

- Темно было, - сокрушенно развел руками Гринвольдо.

- А голоса?

Юноша пожал плечами. Офицеры обескуражено перегляну­лись.

- Да вы не беспокоитесь, - неожиданно для них заявил Гринвольдо, - одного из них я определенно знаю. Это Гастон Ватто.

- Как? - нахмурился Мигель, пытаясь припомнить имя.

- Гастон Ватто. Сосед Ортенсии, моей девушки, если позво­лите, я её позову: она с ним несколько месяцев жила в одном доме и знает его ещё лучше меня.

- Она что, на корабле? - удивился Галеаццо.

- Тут. Я ведь прежде, чем с Кроатье и его светлостью господином бароном вернулся обратно к дому, попросил Гастона Куадри разыскать Ортенсию и привести на корабль. Так что она тут, за дверью.

- Зови! - согласился Мигель. А Галеаццо  удивленно под­нял брови: он никогда не думал, что слуга Сантины мыслящий ма­лый. Гюи же, разгадавший состояние капитана, снисходительно улыбался; кто-кто, а он лучше других знал, что Гринвольдо хоть и великий плут, пройдоха и лентяй, но при опасности на  него можно смело положиться.

- Однако, - покачал головой Галеаццо, когда Гринвольдо вы­шел.

- Вы еще не знаете Гринвольдо, капитан! - улыбнулся  ему Сантина.

Дверь бесшумно распахнулась, пропуская в комнату стройную индейскую девушку в наряде тортугской гризетки18. За её спиной виднелась плутоватая физиономия любовника.

Коротко ответив на приветствие девушки, Мигель спросил:

- Ты Ортенсия, подруга Гринвольдо?

- Да, господин.

- Знаешь зачем тебя пригласили?

- Да, Гринвольдо говорил мне.

- Тогда расскажи всё, что знаешь о соседе.

- Я мало что могу сказать, господин. Гастон Ватто, вернее, тот, кто скрывался под этим именем, был замкнутый и серьезный господин. При встречах он раскланивался со мной, иногда  за небольшую плату я стирала  ему белье. В разговоры вступал толь­ко в исключительных случаях, а единственный раз, когда он случайно оказался в нашей компании, почти все время молчал.  Да Гринвольдо, наверное, помнит этот случай - это было в  день драки с Крабом в таверне.

- А что особенного ты заметила в нем? Может, в разговоре или в  поведении, манерах? - перечислил Мигель.

- Особенного? - Девушка задумалась.

- Может, какие-то детали в одежде...

- В одежде!? Было! Теперь помню! Помню тогда, когда  мне приходилось стирать его белье, я всё удивлялась, где он  бе­рет такой красивый и дорогой батист. Такого, а подрабатываю я стиркой у знатных господ, тонкого и дорого белья я не встречала на Тортуге больше ни у кого.

Офицеры понимающе переглянулись.

- Я ещё, помнится, как-то спросила об этом господина Ватто, на что он смеясь, ответил, что это вещи какого-то ис­панского маркиза, захваченные им во время набега.

- Логично! - пробормотал Сантина, а Мигель, пощипывая усы, процедил:

- Значит, дворянин, благородный  идальго...

- И глава испанских шпионов, - в тон ввернул Галеаццо  и обратился к Ортенсии.

- А не подскажешь нам, милая девушка, кто навещал твоего соседа. Кого ты видела у его дверей чаше всего?

- Ни разу никого не видела. Самого господина Ватто часто не было дома, но чтобы приходили к нему?! Нет, не видела!

- Наверняка Гринвольдо наскочил на случайную встречу ис­панцев в комнате Ватто. Видимо, на обычном месте им что-то или кто-то помешал, и они, в порядке исключения, собрались у глава­ря, - сделал предположение Сантина.

- Возможно, возможно, - не возражал Мигель и спросил у Ортенсии:

- Ты можешь описать нам его внешность?

- Бысокий, красивый, смуглый. Нос с горбинкой вот здесь. Каштановые волосы, острижены коротко, как у негров. Темные, очень темные брови, темные глубокие глаза - красивый мужчина. Одевался он обычно в серые тона, изредка в темно-коричневое.

- На безымянном пальце правой руки носит золотой перстень с изображением головы льва, - подсказал Гринвольдо.

- Вы сумели бы узнать его, если бы встретили?

- Конечно! - в один голос воскликнули Ортенсия и Гринвольдо.

- Хорошо, займемся поисками, - обронил Мигель и обратился к девушке.

- Я дам тебе своих телохранителей: будешь гулять с ними по Кайону и всматриваться в прохожих, может, узнаешь своего соседа.

- Хорошо, господин.

- Ты тоже, молодой человек.

- Но мы готовимся в плавание, - попробовал возразить Грин­вольдо.

- До отплытия ещё есть несколько дней, - вмешался Галеаццо.

- Слушаюсь, господин капитан.

- Можете идти, - разрешил Мигель.

- Гринвольдо, задержись, - попросил Сантина.

Ортенсия с тревогой посмотрела на любовника, но юноша успокаивающе кивнул ей головой, и она вышла.

- Почему ты не позвал на помощь ребят? - спросил граф у оруженосца.

- Когда их звать-то было? - Гринвольдо заворчал, как бор­зая, которой показали волка. - Все произошло так быстро. Я еще сообразить не успел, что к чему, как пришлось спасаться бег­ством. А попробовал бы я остановиться да объясниться с пресле­дователями. Они меня и слушать бы не стали. Стукнули бы по ма­кушке, и дело с концом.

- Понятно, ступай.

- Он прав. Его винить нельзя, - проговорил Мигель, когда за юношей закрылась дверь. - На его месте я поступил бы также.

- Хотел бы я знать, кто из моих офицеров болтун. - Мрачно проворчал Галеаццо. - Кто из них разболтал о маршруте «Фульмината»?

- Вы считаете, что это дело офицеров? - вскинул брови Ми­гель.

- А прочих я в свои планы не посвящал, - буркнул в ответ капитан фрегата и так посмотрел на графа, что тот поспешил за­явить:

- Во всяком случае, не я!

- В этом я не сомневаюсь, - засопел недовольно капитан  и взял со стола звонок. Позвонил.

Вошел мальчик-негр.

- Базиль, пригласи ко мне  всех господ офицеров, - обра­тился к слуге хозяин каюты.

- И их слуг! - дополнил приказ Мигель и пояснил: - Личные слуги часто знают все секреты своих господ.

Когда через несколько минут все вызванные собрались в ка­юте капитана, Мигель Бискайский обратился к ним с вопросом.

- Господа, припомните, кто из вас в последнее время гово­рил с друзьями или женщинами о возможном маршруте «Фульмината». Не торопитесь, подумайте. Помните, вы поможете нам открыть и раздавить испанских гадин, которые свили гнездо на острове и губят наши корабли.

- Ни с кем! - твердо ответил первым Ортон Рабле.

- Не говорил, -  покачал головой Ренальд.

- Не помню, - развел руками Анри де Шато. - Но кажется, ни­кому не говорил.

- А вы? - Галеаццо обратился  к денщикам и личным слугам (названий много - суть одна), группкой стоявших у двери.

- Я и сам не знаю, куда готовится поход, - ответил черно­усый седоголовый слуга Ортона Рабле.

- Господин капитан ничего не говорил мне об этом! - блес­нул зубами в широкой улыбке негр Аристид, раб и телохранитель Галеаццо.

- Никому не говорил! - Белокурый Франсуа виновато посмот­рел на своего хозяина. Он чувствовал себя виноватым в том, что вынужден рассказывать всем о болтливости своего господина.

- Господин шевалье очень молчалив, - пояснил моряк Арман Лоре, заменявший на корабле  Ренальду слугу, которого шевалье так и не нанял  после трагической гибели Кароля.

- Никому! - твердо ответил Гринвольдо, хорошо помнивший, что ещё день назад рассказал о походе Ортенсии. Но там, в доме, была не она. Гринвольдо голову мог положить на плаху, отстаивая эту истину: он хорошо знал голос своей возлюбленной. Так зачем же наводить подозрения на невиновную девушку, да и себя подставлять под удар. Кому охота публично признать себя болту­ном, человеком неспособным хранить важную военную тайну.

- Опять никаких следов. Когда же мы, наконец, до  них доберемся! -  прошептал Мигель с недобрым огнем в глазах, а Галеаццо безнадежно махнул рукой.

- Все свободны.

И сумрачно посмотрел на адмирала.

- Глухое дело,

- Придется ждать нового провала испанцев, - невесело согла­сился  с Лисой Морей Мигель.

- А ведь кто-то из них врет. И врет нагло! - заметил Гюи.

- Или не помнит, - не согласился Мигель. - Пьян был в дым, когда рассказывал, потому и не помнит.

- Или боится публичного признания, - высказал предположе­ние Галеаццо. Попробую поговорить с ними один на один.

Но и этот разговор по душам не принес результатов. Болтун не захотел или не мог раскрыть секрет.

Поиски, предпринятые Ортенсией, Гринвольдо и флибустьерами тоже ни к чему не привели. Гастон Ватто бесследно исчез.

 

                                  МЕСТЬ ХЕЛЕНКИ (продолжение).

 

На палубе Гюи поджидал шевалье д’Эгль.

- Я слышал, ты намерен взять с собой в поход Мерседес? - подхватил Ренальд друга под руку.

- А ты разве тоже против? - вопросом на вопрос ответил Сантина, настороженно косясь на друга.

- Я думаю, Гюи, не стоит  без надобности рисковать жизнью Мерседес. Она девушка, и ей тяжело будет выносить тяготы похо­да. К тому же ядра слепые. В бою всякое случается.

- Чепуха! - легкомысленно перебил граф друга и самоуверен­но заявил:

- Если фрегат вернется с победой, то и Мерседес останется живой, если корабль  погибнет, то Мерседес не станет жить. Она сама недавно заявила мне, что жизнь без меня для неё не жизнь. И что она лучше погибнет, чем покинет меня.

- Слова. Слова недостойные внимания, - чуть слышно прошеп­тал Ренальд, а графу сказал, переходя на «вы», как делал всег­да, когда хотел уязвить друга:

- У вас чрезмерно развито чувство собственности, граф. Вы считаете, что если с вами случится несчастье, то и свету не жить. Да и женщины для вас существуют лишь для удовольствия: на­доела - бросил. Требуете от женщины верности и жертв, а сами не желаете пожертвовать ничем в пользу любимой.

- Благодарю за столь лестное мнение, - обиделся граф.

- Мерседес любит вас, а вы... - продолжал Ренальд.

- И я люблю её! - серьезно, без усмешки, с которой раньше вел беседу, сказал Сантина. - Я за неё жизнь готов отдать.

- Зачем же ты тогда встречаешься с Маргаритой? - изумил­ся шевалье.

- С Маргаритой вопрос сложный. Я, если говорить честно, и сам не знаю, как быть. Я поддался её чарам в ту ночь, когда не был уверен в чувствах испанки, в ночь, когда я только что выку­пил девушку у Журдэна и не знал её великой и благородной души. Тогда мне хотелось женщины, хотелось любви, женской ласки. Ме­сяцы долгого плавания через океан изнурили меня, и я допустил ошибку: Мерседес не могла и не желала успокоить мою душу и тело немед­ленно, а потребовать от неё любви в ту ночь значило прибегнуть к насилию. Подобной подлости я совершить не мог. И потому я принял приглашение д’Ожерона. Я шел на вечер с тайным желанием познакомиться там с хорошенькой девочкой и провести с ней ночь. Появление и поведение Маргариты явилось для меня приятной нео­жиданностью. И я стал её любовником. Стал. И не могу бросить, не хватает решимости. Вы ведь не знаете Маргариты, сударь. Она хищница, чрезвычайно опасная в гневе. Я уверен: если бы я покинул Маргариту, она немедленно отомстила бы мне и раскрыла пе­ред Мерседес все мои похождения. А Мерседес - хорошая, целомудренная и гордая женщина. Она не принимает распутства, не понимает его, а я распутен, да что говорить, ты сам все знаешь.  Я скажу одно: Мерседес не простит мне измены, а потерять её я не хочу.

- Странно рассуждаешь, - пожал  плечами Ренальд, - думаешь, если ты будешь лгать, хитрить, изворачиваться, она никогда  не узнает правды? Узнает ...

- Если мы  слишком долго будем находиться в Кайоне, - пере­бил друга Гюи, - или оставим ее тут. А если мы покинем город в ближайшие дни и заберем Мерседес с собой, никогда не узнать  ей всей правды...

- Господин, - склонилась перед Гюи чернокожая девушка, - госпожа желает вас видеть.

- Прости, Ренальд, продолжим разговор позднее, - откланялся граф и направился к трапу, у которого покачивался на вол­нах ялик: на нем прибыла Лулу, рабыня Мерседес, и на нем Санти­на собирался плыть в Кайон.

Час спустя от «Фульмината» отвалил баркас, на котором  в город отплывал Ренальд. Галеаццо поручил шевалье важное дело: пополнить запасы продовольствия высококачественной солониной.

- Голодный моряк - плохой моряк! - часто говаривал Галеаццо своим офицерам и всячески заботился о питании своих людей, вспоминая свои молодые годы, когда ему не раз приходилось бедство­вать от голода в открытом море. Этим капитан «Фульмината» выгод­но отличался от многих пиратских атаманов, большинство из которых не отличались дальновидностью и осторожной предусмотрительно­стью.

С первого взгляда Гюи увидел, что Мерседес сильно расстрое­на.

- Что с вами, милая? - подошел к девушке Гюи и взял её за руку, желая поцеловать красивые пальцы возлюбленной, которыми Сантина так часто восхищался. Но Мерседес с гневом, почти   с презрением  выдернула свою руку, и с гримасой отвращения броси­ла в лицо ошеломленному графу:

- Не смейте прикасаться ко мне!

- Я вас не понимаю, - нахмурился Гюи.

- Вы бесчестны, бесчестны!.. - неожиданно для графа исте­рично выкрикнула девушка. - Вы клянетесь мне в любви, а сами, сами... - Мерседес горько разрыдалась  и убежала к себе в спаль­ню.

- Мерседес!

Ответа не последовало.

- Мерседес!..

Тишина, которую  нарушали горькие всхлипывания.

- Дьявол! Что происходит? - Гюи растерянно замер, решая, как лучше поступить: войти и решительно потребовать у любимой объяснений или, может, подождать, дать ей успокоиться. А его блуждавший взгляд внезапно упал на смятый листок бумаги, бро­шенный нетерпеливой,  взволнованной рукой на банкетку.

- Письмо? Откуда? - В душу Гюи закрались недобрые предчувствия. Граф взял бумагу, расправил её и... грозно сдвинул брови, взбешенный содержанием.

«Сударыня, - гласило послание, - спешу сообщить Вам, что человек, которого Вы считаете своим другом, а именно, граф Гюи Сантина, предает Вас и Вашу дружбу с супругой его высокопревос­ходительства, господина д’Ожерона. Если вы не верите моим словам, допросите слугу графа по имени Гринвольдо, который способ­ствует встречам своего господина с мадам Маргаритой. С уважением.

                                                                  Доброжелатель».

- Подлая тварь! - подумал Гюи про любовницу-француженку, но тут же отбросил свою мысль как нелепую. - Нет, Маргарита не настолько глупа. Мстить таким образом  она не будет. Да и отку­да она может знать? А если и знает, вряд ли станет действовать так бесчестно и низко. Она для этого слишком горда. Устроить скандал, найти ему  соперника или вызвать Мерседес на дуэль19 - это было бы в стиле Маргариты. В стиле взбалмошной, надменной светской красавицы. Но самой писать подобное письмо? Нет, это не Маргарита. Да и почерк не её. Тогда кто? Пока не ясно. Но он выяснит. И тогда горе склочнику!

Граф положил письмо в карман и пошел в спальню. Он застал любимую в постели. Мерседес уткнулась лицом в подушку и  тихо плакала.

- Мерседес, милая, - склонился над девушкой Гюи, ласково прикасаясь к её плечу. - Неужели вы верите клевете?

- Клевете?! - Мерседес резко обернулась и села. Глаза  и щеки её горели. На ресницах не осталось и следа слез. - А где вы проводите каждую вторую ночь?

Гюи изумился. Кто бы мог подумать, что девушка следит  за ним? Никто, даже охрана, не знала, где он бывает, когда не но­чует  в доме. Разве Гринвольдо, Ренальд да Анри. Но они не из болтливых. Или он ошибался? А если Мерседес выследила его? Сом­нительно. Он всегда в такие ночи ходил «ночевать на корабль или нести дополнительную вахту» и не брал с собой сопровождавших, разве что Гринвольдо. И на тебе.

- На корабле, - решился граф на обман.

- Бесчестно, сударь, бесчестно! Я узнавала: вы не ночуете на корабле. Вы только возвращаетесь туда на рассвете. Да,  я думала, что вы заняты делами, что у вас есть миссия, недоступ­ная для непосвященных. Я верила вам. А вы ... Бесчестно, сударь!

- Мерседес, любимая, уверяю вас - в письме клевета!

- Не обманывайте сударь. Солгавший раз не может иметь ве­ры. А вы солгали. И я вам не верю. И видеть вас больше не  же­лаю. Я знаю, вы мой владелец, господин, - лицо девушки скриви­ла гримаса презрения, - и можете поступить со мной, как вам заблагорассудится, но я заявляю: я не желаю вас знать, не же­лаю вас видеть!

Оскорбленная девушка гордо отвернулась  от графа. Сантина задумчиво посмотрел на её затылок, секунду пораз­мыслил и изрек:

- Я зайду позже, когда ваше дурное настроение улетучится.

Мерседес хранила надменное молчание. Не дождавшись ответа, на который рассчитывал, Гюи покинул комнату, ломая голову:

- Кто мог написать злополучное письмо?

Ответа не было, точнее, граф был бессилен его найти, за неимением исходных данных. Ему оставалось лишь теряться в догадках и вспоминать имена тех, кого он чем-либо оскорбил. Таких ока­залось множество, и  решения не находилось. Промаявшись с час, Гюи решился на попытку примирения. Он послал Лулу к любимой с просьбой об аудиенции. Однако получил  решительный отпор. Мерседес даже не удостоила графа своим вниманием, а передала через служанку просьбу оставить её в по­кое и  не мучить лживыми уверениями.

Тогда, обидевшись, граф отправился к другой соискательнице наслаждений - Маргарите д’Ожерон - в надежде получить  у нее ответ, хотя бы на часть  мучивших его вопросов, получить нрав­ственное утешение, а при случае провести и надвигавшуюся ночь.

 

- Я сама хотела бы знать, где она? - говорила Рената ку­таясь в шелковый платок, концы которого были собраны на её по­розовевшей от купания груди, и немного стесняясь своей короткой юбки. Девушка принимала ванну, когда внезапное появление гостя (спасибо, он оказался воспитанным человеком, прежде чем войти, постучал  в двери и попросил разрешения) заставило  ее скомкать конец этой  благотворной процедуры и набросить на се­бя первое, что попалось под руку.

Забежавший к Хеленке попрощаться Ренальд с досадой качнул головой и обронил:

- Жаль? - и повернулся, чтобы уйти.

- Хотя?.. - голос Ренаты надломился, словно девушка засомне­валась, говорить ли дальше, совершать ли вероломное предатель­ство или остановиться на спасительной линии дружбы и благород­ства.

Шевалье остановился, вопросительно посмотрел на девушку, глаза которой медленно загорались желанием.

- ...Знаю! - выдохнула Рената, не в силах справиться с нерв­ным зудом, который все шире и глубже захватывал ее молодое не­насытное тело. - Она у Серого!

- Серого? - Шевалье удивленно приподнял брови: названная кличка ему ни о чем не говорила.

- Это ее парень из нищей части Кайона, - пояснила Рената и в ожидании подняла глаза: как будет воспринято известие.

Ренальд недовольно сощурился: удар попал в цель. Нельзя ска­зать, что новость ошеломила, привела в ярость или возбудила гнев. Нет, шевалье не сомневался, что у Хеленки были и, возможно, есть подобные знакомые - ремесло обязывало. Но одно дело  знать вообще, другое - слышать конкретные имена: последнее  всегда неприятно.

А Рената, точно сказанного было недостаточно, слегка опус­тила руки, разжимая пальцы, из которых скользнули вниз  концы платка, открывая прекрасные упругие женские груди и живот, прихваченный много ниже пупка тонким поясом короткой белой юб­ки, наброшенной на чистое тело. Этим девушка хотела сказать гостю: зачем тебе неверная любовница, которая тешится сию ми­нуту с другим, забудь её, отомсти ей, посмотри на меня, юную и красивую. Я здесь! Я вся твоя! Я готова выполнить любое твое желание!

И окажись на месте Ренальда другой мужчина, другой предста­витель сильной половины рода человеческого, будь то Анри, Гринвольдо или им подобные, ход Ренаты принес бы успех: отдал в ее объятия желанного, который не упустил бы представившуюся воз­можность. А Ренальд словно и не заметил.

Точно железная статуя или каменный истукан, еле слышно про­бормотал:

- Мда! Бывает? - вежливо поклонился:

- Прошу извинить за беспокойство. - И покинул комнату, оставив Ренату разочарованной и недоумевающей.

- И чего ему еще надо?..

 

Маргарита встретила Гюи с нахмуренным челом; глаза её ме­тали молнии, ноздри гневно раздувались, алые губы были плотно сжаты - почти как небо перед бурей, когда тучи уже собрались, молнии сверкают, а дождя и грома ещё нет.

- У вас неприятности, Марго? - участливо спросил Гюи, уже заподозривший истину.

- Я давно подозревала вас в нечестности, граф! - без под­готовки начала атаку красавица.

- Меня? В нечестности? - казалось, Гюи был не столько ос­корблен, сколько удивлен подобным обвинением.

- Вас, граф, вас! Вы изменяете мне!

- Я?! - Лицо Гюи стало невинным, как у ангела. - Марго, по­бойтесь бога. У меня и в мыслях не было ничего подобного. И раз­ве я осмелился бы на измену вам, прекраснейшей из богинь, не имеющей себе равных во всех четырех архипелагах здешних морей!

- Лживая лесть! - горько усмехнулась женщина. - Вы думаете, вам удастся прикрыть красивыми словами свою бесчестную измену?

- Я постыдился бы изменить вам, сударыня, и не поставить вас при этом в известность.

- Великолепно! - воскликнула Маргарита. - Значит, лгу я!

- Упаси господь? Я совсем не это имел в виду. Я только хотел сказать, что вы черпали сведения из дурного источника. Кто-то позавидовал нашему счастью и решил очернить меня в ваших глазах. Но я никому не позволю разрушить наш союз! - голос графа угрожающе зазвенел. - Имя, Марго, скажите имя клевет­ника, и я отрежу ему голову!

- Не сомневаюсь! - сухо ответила госпожа д’Ожерон. - Вы всегда покрывали свои грехи  убийством неугодных.

- Я не убийца! - с презрением ответил Гюи. - И вам, дво­рянке, коль вы называете меня своим другом, не к лицу повторять подобные измышления.

- А кто зарезал капитана Якобса?

- Капитан Якобс погиб в честном поединке на глазах  у доброй сотни свидетелей. И если сразить врага в бою или пое­динке считается убийством, то я не знаю мужчины на острове, ко­торый не был бы убийцей!

- А я не знаю ни одного мужчины, кто бы имел двух любов­ниц сразу!

- И я не знаю!

- Себя вы за мужчину не считаете? - усмехнулась Маргарита.

- Вы опять за свое, - упрекнул собеседницу граф. - По-мо­ему, я не заслужил подобных оскорблений.

- А что вы скажете на это? - Маргарита протянула Гюи свернутую вчетверо знакомую бумагу.

Граф осторожно развернул оную и углубился в чтение. «Сударыня, - гласило послание, написанное на хорошей гербовой бумаге, которой обычно пользуются только дворяне  и государственные чиновники, - спешу сообщить Вам, что офицер  с «Фульмината», человек, который смеет называть Вас своим другом, граф Гюи Сантина, предает Вас и Вашу дружбу с презренной испанкой, своей невольницей Мерседес Вальекас. Если Вы не верите моим словам, спросите Гринвольдо или моряков «Фульмината». Они подтвердят, что испанка живет в  одном доме с графом  и спит  с ним в одной постели. С уважением.  

                                                 Доброжелатель.»

- Та же рука, - отметил про себя Гюи и тут же наградил нелестным эпитетом неизвестного автора: - Мерзавец! - А вслух обронил с небрежным видом:

- Клевета, Не стоит внимания ...

- Наши соседи подтвердили слова автора письма, - перебила Гюи Маргарита.

- Фи, нашли, к кому ревновать, к рабыне. - Гюи пренебрежи­тельно скривил губы. - Это недостойно вас, сударыня.

- Что-о?

- Недостойно вашей чести, сударыня. Ревновать к невольнице? Не понимаю, как можно. Другое дело, если бы я изменял с равной вам по положению и знатности, а  ревновать к невольнице?.. Несерьезно.

- Какая наглость! - Маргарита была ошеломлена и вместе  с тем разъярена до предела. - Значит, по-вашему, мы не  имеем права ревновать к рабыням, так как эту нас оскорбляет. А то что вы делите их  любовные ласки с нашими, нас на оскорбляет, так, что ли?

- Марго ...

- Я двадцать три года Марго. Но еще никто, слышите, никто не смел меня так оскорблять. Какие пустяки, - Маргарита передразнила голос Гюи, - ну потешился мужчина с рабыней, и только. Она же не знатная женщина! А мы - молчите! Нам женщинам высше­го света, ревновать к нижестоящим не достойно. Что ж вы, дорогие дворяне, поете другую песню, когда кто-то из нас, женщин вашего круга, заводит себе друга среди слуг или простолюдинов? Почему тогда ваш голос звенит от возмущения? Почему тогда вы, как стая  гарпий, набрасываетесь на нес­частную, осмелившуюся бросить вызов вашей спеси, травите  её, а предмет её вожделения  приговариваете к смерти. Почему?  Я вас спрашиваю, Гюи?

- Разве…

- Не потому ли, что вы в своем узком  твердолобом эгоизме презираете женщин, не считаете их за людей и лишь тогда, когда вам от них что-нибудь надо, начинаете заливаться соловьем  и рассыпаться бисером, но только до момента, пока женщина вам не надоест. Тогда вы становитесь грубым животным, то есть самим собой, и подвергаете несчастную, доверившую вам свое сердце и свою честь, в мерзкую грязь сплетен и пересудов. Но нет, я не из тех бедняжек, кому вы можете вскружить голову своими басня­ми и заставить поверить в вашу мнимую добродетель. Я не позво­лю провести себя. Вам не  удастся выдать свою любовную интригу с испанкой за невинную связь с невольницей. Либо вы немедленно отошлете от себя эту особу, либо я выцарапаю вам глаза и с по­зором выгоню из моего дома!

- Царапаться я вам не позволю. - Хладнокровно ответствовал Гюи. - Отослать же Мерседес затруднительно: некуда,

- Продайте! - потребовала госпожа д’Ожерон.

- Я не работорговец! - гордо отрезал Сантина.

- Редкая наглость? - по-змеиному зашипела Маргарита. - Вы не желаете расстаться с какой-то шлюхой и смеете являться ко мне?

- Простите, сударыня, - перебил любовницу граф, - а разве вы не изменяете мне с господином д’Ожероном?

Истерический смех Маргариты был ответом графу.

- Разве я не прав, - продолжал Гюи, - ведь живете же вы одновременно с двумя мужчинами, почему я тогда не могу поступать также: иметь дополнительную любовницу?

- Господин д’Ожерон - мой супруг, данный мне богом и людь­ми! - надменно ответила Маргарита. - А кто есть, простите, ва­ша шлюха?

- Мерседес моя любовница, проданная мне людьми и богом! - в тон парировал Гюи.

- Как? Вы смеете издеваться надо мной? Какая низость! - рас­серженно воскликнула госпожа д’Ожерон и, разгневанная, удалилась.

- Что за напасть! - пробормотал расстроенный Гюи, - и тут неудача. Какой дьявол посмел шутить со мною? Я б ему с удовольствием намял бока... Ладно! - махнул рукой граф и направился к выходу, правильно рассудив, что  сегодня его  не пожалуют награ­дой ночных услад.

Однако на этом неприятности Сантины не кончились.

В довершение ко всем несчастьям, Гюи едва не столкнулся в саду с  господином д’Ожероном, чья невысокая фигуры внезапно вынырнула из черного мрака ночи. А так как объяснить свое при­сутствие в саду в столь поздний час  было затруднительно, Гюи пришлось обратиться в постыдное бегство, что уже  само по себе для высокородного кавалера являлось унижением.

Первоначальная надежда Сантины, что ему удастся пересидеть опасность в густых зарослях можжевельника, который пышно разросся в губернаторском саду за время правления не терпевшего цветов де ля Пляса, оказалось призрачной. Жалобный треск кус­тов под тяжестью тела графа привлек внимание господина д’Ожерона, заставил его остановиться и после секундного размышления, обратиться к слугам.

- Базиль, Никола?

- Да, господин! - подошли с факелами двое гигантов сме­шанного происхождения.

- Кажется, кто-то забрался в сад. Немедленно спустите собак и  обыщите двор, - распорядился господин д’Ожерон.

Приказ губернатора разозлил и без того разгневанного Сантину и граф, ринулся к забору, не ожидая, когда огромные псы, чей лай разносился по окрестностям, получат свободу и вытащат его из укрытия. Он топтал цветы, заботливо посаженные по прика­зу Маргариты, продирался сквозь заросли дикой флоры, что ещё не успели вырубить. Слуги заметили беглеца.

- Вот он!

- Держи его! - И оба гиганта, к которым присоединилось ещё человек пять дворовой челяди, устремились в погоню за ноч­ным посетителем. Две огненные вспышки одна за другой ударили в спину графу. Это господин д’Ожерон разрядил свои пистолеты. К счастью, промахнулся. А окрестности уже заполнялись народом. Заслышав выстрелы и крики, доносившиеся из сада губернатора, во двор выбежали все обитатели дома; сюда же сбегались любо­пытные горожане и солдаты компании. Минут через десять  сад губернаторского дома  был полон, и там еще долго  выясняли, кто и с какой целью осмелился потревожить покой его высокопревосходительства.

 

                             ВСТРЕЧА У ДОМА ОБИЖЕННЫХ.

 

А главный виновник суматохи уже был далеко. Благополучно перемахнув через забор, Гюи быстро шагал по душной, до одурения, и черной, как вороново крыло, улице и, тихо ругаясь, зажимал рукой здоровенную дыру на штанах. Он приобрёл её в саду д’Ожеронов, когда спасаясь от погони, зацепился за сучок дерева. И теперь граф крепко сжимал обрывки материи и молил бога, чтобы не встретить кого-либо из знакомых. Ибо в противном случае на­утро, сопоставив внешний вид Сантины и бурлящую толпу в саду губернатора, весь Кайон узнал бы, что Гюи Сантина посещает тай­ком супругу его высокопревосходительства, а это грозило гран­диозным скандалом. Правда, за себя Гюи не боялся: мог смело брать на себя все его грехи (честь родового имени не страдала), так  же, как это некогда делал Сент-Ивен в Париже, но опозорить имя дамы, смешать её с грязью - никак не к лицу мужчине. И Гюи торопливо и осторожно шел домой, стараясь придерживаться наибо­лее  глухих и темных улочек города, И только раз, неподалеку от порта, ему пришлось ступить на залитую огнями и безлюдную Рю дю Руа де Франс. И в тот же миг какая-то тень скользнула ему  на­встречу из проулка.

Сантина насторожился.

- Что ещё? - И замедлил шаг, заметив перед собой старую седую негритянку. Успокоенный, двинулся дальше. Однако негром­кий окрик последней: - Господин Гюи Сантина? - остановил графа.

- Он самый! - Гюи повернулся к негритянке, раздосадованный, что его узнала совершенно незнакомая женщина. А негритянка подо­шла ближе и заговорила быстро, взволнованно, проглатывая окончания слов:

- Господин, я видела, вы проходили здесь днем, да было ещё светло, я побоялась заговорить с вами у всех не виду. Реши­ла: подожду, когда вы вернетесь. Не ходите дальше, господин, вы идете навстречу смерти.

- Чему? - Удивление Гюи возрастало.

- Своей смерти! - взвизгнула негритянка и разразилась злобным хохотом.

Не успел граф сообразить, что произошло с женщиной, как чья-то потная, волосатая рука зажала ему рот, а в воздухе блеснуло лезвие искривленного индейского ножа. Сантина инстинктивно вскинул вверх  правую руку, останавливая локтевым суставом вооруженную руку  нападавшего, а локтем левой, что есть си­лы ударил врага в живот. Нападавший икнул и на мгновение осла­бил хватку. Этого оказалось  достаточно, чтобы Сантина резко по­вернулся на каблуках и с разворота ударил неизвестного кулаком в лицо. Что и говорить, славный прием показал графу некогда Ренадьд. Нападавший упал. Почти одновременно Гюи отпрыгнул  назад, выхватывая рапиру. С трех сторон на него  наступали вооруженные люди в масках. Граф оглянулся, и холодный пот покрыл его спину. Улица была подобна  пустыне: ни души. Только со стороны распо­ложенного в низине и далекого отсюда дома д’Ожеронов доносились слабые крики и мелькали светлячки факелов. А здесь тишина. Глу­хая грязно-серая стена дома за спиной и шестеро убийц с пистолетами и саблями перед ним.

 - Кто вы? Что вам угодно? - глухо спросил Гюи, сознавая, что врагов слишком много и одному ему с ними не совладать.

Вместо ответа один из разбойников выстрелил из пистолета, Сантина едва успел броситься на колено. Пуля расплющилась о сте­ну. Второй выстрел задел графу руку ...

 

- Ну, Жан, бывай! - Юноша крепко пожал руку долговязому хозяину таверны. - Если что надо, приходи. Спасибо тебе за все.

- О чем речь, Гринвольдо! - Журавель тряхнул юношу за руку и, видя. что Ортенсия и его Урсула  уже распрощались пожелал:

- Безопасной дороги, вам.

- Не беспокойтесь, дойдем! - и Гринвольдо самоуверенно похлопал по рукоятке украшенного серебром пистолета, который виднелся из-под расстегнутой для пущего эффекта куртки.

Махнув напоследок рукой, Гринвольдо взял Ортенсию под руку и медленно повел  её вверх по улице. Они шли к дому Ортенсии.

- Как тебе Журавель? - спросила девушка любовника, когда дом трактирщика остался за поворотом.

- Отличный парень, не скупой, не трус, в меру плутоват.

- А по-моему, болтун и сплетник, - недовольно перебила хва­лебную речь друга Ортенсия. - И ты напрасно его превозносишь. Он не может быть честным человеком. Во-первых, он трактирщик, а во-вторых, трусоват, боится сильных.

- Положим, силу и я уважаю.

- Да, но ты не лебезишь перед капитаном и главарями банд, а он буквально пресмыкается  перед ними.

- Напрасно ты так строго судишь его. Просто у него нет другого  выхода. Капитаны его самые богатые клиенты, а с го­ловорезами трактирщику всегда надо жить в мире, если только он не хочет, чтобы ему пустили красного петуха. Так что все правильно. Не пресмыкается же он передо мной, а ведь я тоже личность немаловажная: стоит мне намекнуть графу, и трактир закроют.

- Опять хвастаешь. Терпеть этого не могу.

- Ладно, молчу. Скажи лучше, что за штучка Урсулла.

- Обыкновенная девчонка, - пожала пленами Ортенсия. Дочь рыбака с Мартиники. Отец утонул в море, а она подалась с мо­ряком, своим возлюбленным, на Тортугу. Моряк, его звали  Арман, вскоре погиб в походе на испанцев, а Урсулу подобрал Жу­равель, согрел и с тех пор она живет у него на положении  то ли содержанки, то ли служанки - понять трудно.

- Да, что ни говори, а приняли они нас прекрасно. Давно я так вкусно не ужинал...

- Уйдем отсюда! - вдруг схватила юношу за руку Ортенсия.

- Ты что?

- Тише! - Ортенсия зажала любовнику рот. - Услышат, убьют! И девушка указала рукой вперед, где у стены старого довольно большого дома шестеро вооруженных  мужчин окружили хорошо знакомую  Гринвольдо фигуру графа Сантины, который с рапирой в одной руке: кинжалом в другой, видимо, приготовился к защи­те. Ярко-алый днем камзол Гюи тускло темнел на светло-серой стене.

- Черт побери? - прошептал Гринвольдо, вырываясь из цеп­ких рук Ортенсии. - Ведь это же мой сюзерен.

- Уйдем отсюда. Не вмешивайся. Тебя убьют, - цеплялась за руки  Гринвольдо девушка.

- Оставить на смерть своего господина? Ну, уж нет! - Грин­вольдо поднял пистолет.

- Не смей! - повисла у него на руке Ортенсия. - Ты погу­бишь нас!

- Отстань! - пытался вырваться из цепких рук девушки Гринвольдо и прицелиться. Но Ортенсия, которая, к великому удивлению Гринвольдо, оказалась на редкость сильной девушкой, не позволяла.

Два выстрела, один из которых едва не стоил жизни графу, удесятерили силы Гринвольдо, и он, стряхнув Ортенсию на гряз­ную мостовую, выстрелил в самого рослого из напавших. После чего с громким боевым кличем в несколько прыжков подбежал  к врагам и ударил кого-то шпагой. Два выстрела прогремели  поч­ти одновременно. Стреляли в Гринвольдо. Один из убийц неле­по  взмахнул руками (пуля настигла не того, кому предназнача­лась). Вопль, полный боли, и громкие проклятия на голландском языке потрясли воздух. А на помощь Гринвольдо уже  пришел граф Сантина, смертоносная рапира которого вознаграждала про­тивников мощными ударами, ещё  один взвыл от боли, и пятеро мужчин, гулко топая сапогами, поспешно скрылись в ночной тьме.

- Дьявол! Гринвольдо! - узнал граф спасителя, который  с любопытством склонился над убитым.

От стены отделилась безмолвная тень и направилась к молодым людям. Встревоженный Гюи приготовил к бою оружие и  тут же успокоился: «тень» оказалась хорошенькой девушкой индейско­го происхождения. Соседка Гастона Ватто, - вспомнил граф дневной допрос.

- Ортенсия, подскажи, кто это? - встретил её вопросом Гриивольдо, указывая на лежащего у его ног моряка, с лица ко­торого снял маску.

- Отойди, свет закрываешь! - велела Ортенсия и, минуту спустя, сказала: - Он из людей покойного Якобса. Кажется, род­ственник Ханегена, преемника Якобса  на «Забияке».

- Ханегена? - усомнился Гюи и поморщился: болела рука.

- Господин, вы ранены? - только теперь Гринвольдо заметил кровь на рукаве графа.

- А, пустое.  Царапина!..

 

- Говоришь, Ханегена? Ладно, утром разберемся, - устало сказал Галеаццо, выслушав подробный рассказ Сантины и его ору­женосца о событиях на Рю дю Руа де Франс, и, помолчав, холодно добавил:

- Гюи, совет постановил, что Мерседес останется на берегу.

- То есть как? - вскричал разгневанный аристократ. - Кто хозяин на корабле, я или команда?

- Моряки не берут женщин в поход! - Галеаццо пропустил мимо ушей гневное восклицание графа. - Женщина приносит кораблю несчастье.

- Невежественное суеверие.

- Если бы только суеверие, - покачал головой капитан. - Женщина приносит кораблю несчастье не потому, что она порож­дение Сатаны, как утверждав темные, забитые моряки королев­ского флота и их невежественные священники, а потому, что она разлагает команду, сеет раздор между моряками, вызывает за­висть и соперничество. Гюи, я не спорю, ты хозяин на кораб­ле и волен поступать по-своему. Но мой тебе совет: если  не хочешь потерять уважение людей, оставь Мерседес на берегу.

- Я подумаю...

 

Утром, когда заря окрасила в светло-лазурный цвет темное ночное море, офицеры фрегата обнаружили, что «Забияки» в гавани нет. Ханеген покинул Тортугу, не дожидаясь возможной мести со стороны Гюи и его французов.

А ещё через два дня под грохот орудийного салюта и при огромном скоплении народа «Фульминат» торжественно покинул Кайонскую бухту. Галеаццо, Сантина, Анри, Ренальд и их люди уходили в пиратский рейд.

Мерседес Вальекас осталась в городе на попечении и  под охраной пожилого и набожного моряка Гастона Куадри, и под по­кровительством самого Мигеля Бискайского.

 

       ТРИ КРАСАВИЦЫ, или СОВПАДЕНИЕ ЖЕЛАНИЙ.

 

За свою недолгую, но богатую яркими событиями жизнь, граф Гюи Сантина нажил много врагов благодаря собственному легко­мыслию: не к месту пошутил, обозвал прозвищем, недостойным чело­века, или насмеялся, не задумываясь, что не все люди имеют чув­ство юмора и воспринимают шутки так, как того хочется шутникам. Бесцеремонность, злоязычие и нахальство нажили графу огромное число врагов ещё в Париже, но вся беда для Сантины состояла в том, что некому было его остановить, образумить, привить ува­жение к другим людям. Ведь не Ренальду же, воспитанному по дремучим и жестоким законам леса, было объяснять Гюи правила достойного поведения и этикет. Ренальд сам их не знал, хотя, обладая тонкой, впечатлительной душой, часто, интуитивно посту­пал так, как могли поступать только благородные и умные люди. И если Ренальд, всегда остро чувствовавший чужие страдания и ненавидящий несправедливость, сквозь пальцы смотрел на продел­ки Гюи (если только они не касались совершенно беззащитных людей), то что говорить о прочих приятелях и друзьях Сантины, любителях интриг, драк и грубых развлечении. Жертвы же Гюи в большинстве молчали, напуганные кто знатным именем графа, кто его богатством и влиянием, кто его фехтовальным мастер­ством. А граф, воспитанный в лучших традициях независимых фео­дальных сеньоров, когда грабеж и разбой на дорогах почитался таким же почетным делом, как служение дамам или участие в рыцарских турнирах, а насилия и притеснения других служили развлечением наряду с охотой, бесчинствовал, как хотел. Если среди обиженных и находился храбрец, осмелившийся отстаивать свою честь и достоинство, то ему обычно доставались три-четыре дюйма стали рапиры или шпаги графа, которыми Гюи вла­дел с исключительной ловкостью и редким мастерством. Впрочем, хотелось бы сразу оговориться: такое случалось не часто. Большинство оскорбленных были людьми мелкой или бесчестной души. Эту породу особенно не терпел граф, а среди них смельчаков не много. Так и жил граф в уверенности, что ему все дозволено и бояться некого. С полным сознанием истин­ности последнего утверждения Гюи отплыл на «Фульминате» в по­ход. И не ведал о том, что пока он и его товарищи жгут испанские корабли и селения, на Тортуге три оскорбленные красавицы обдумывают планы мести, жертвой которых должен пасть он, граф Сантина.

Первой из них была гордая испанская дворянка, волею  су­дьбы заброшенная на остров «свободных мореплавателей» и отдан­ная во власть знатного красавца. Мерседес полюбила Гюи, полю­била страстно и горячо, как умеют любить женщины только раз в жизни и тем сильнее уязвило девушку легкомысленное поведение возлюбленного. Мерседес, воспитанной в испанской строгости и набожном  самопожертвовании, было трудно понять французскую ветреность гра­фа. Мерседес могла многое простить Гюи, но обмана: клялся ей в любви, а на деле изменял с другой, - не могла, вернее, не хо­тела прощать. Оскорбленная в своих лучших чувствах, девушка решила доказать графу, что хоть она и куплена им, и принадлежит ему, но игрушкой в его руках не станет.

Первым поступком её  далеко идущих планов было изгнание Гюи из дома, затем Мерседес с надменностью отвергла извинения и просьбы любовника, не пожелала подарить ему прошение. После­довавшая весть, что её оставляют на Тортуге и не берут в поход не вызвала у Мерседес горечи, что неминуемо бы случилось до ссоры. Более того, женщина обрадовалась отъезду Сантины,  так как отсутствие графа в значительной степени облегчало ей  вы­полнение основной части задуманного плана: побега с острова. Так решила Мерседес наказать Гюи за легкомыслие. Бежать с Тортуги к мужу, в Маракаибо. Мерседес не знала, примет ли ее муж после того, как она побывала в руках у ладронов или, может, отвергнет. Она не задумывалась, что будет делать в последнем случае, как и на что жить. Ей было не до этого. Лишь одно жела­ние владело её душой, сжигало мозг и сердце - месть. Месть лю­бимому за подлую ложь и измену. Сделать ему больно, очень боль­но, как больно ей самой, заставить графа искать её, мучиться. Мерседес была уверена в любви Гюи к ней, но её гордое сердце требовало мести, и креолка начала деятельно  готовиться к побегу. Но, к великом  своей досаде, на второй день после ухода «Фульмината» обнаружила, что её планам угрожает большая опасность, если не полная катастрофа: бдительность Гастона Куадри оказалась выше всяких похвал. Куадри, как вско­ре поняла женщина, оказался не столько защитником, сколько стражем, которому был дан  недвусмысленный приказ: не спускать глаз с пленницы. И моряк честно выполнял поручение господина. А Мерседес осталось  только ломать руки и строить воздушные замки мести ветреному любовнику.

В том же городе, но в другом доме мучилась от оскорбле­ния другая красавица, всеми уважаемая госпожа, служившая объ­ектом поклонения всех знатных и богатых мужчин Тортуги и Эспаньолы, супруга его высокопревосходительства господина губернатора - Маргарита д’Ожерон.

Маргарита прямо-таки сгорала от гнева и ярости. Она зли­лась на Гюи и не могла ему простить не столько измену (ну, потешился с другой, с кем не бывает - все мужчины одинаковы), сколько  оскорбительного поведения любовника. Хотя Сантина, пос­ле  памятной для обоих ссоры, ещё два дня находился на Тортуге, он не только не прислал ей письма или слугу с просьбой о  мире, но даже не явился на прием в дом д’Ожеронов, устроенный госпо­дином губернатором на случаю отбывания знатных флибустьеров в поход. Такая невнимательность требовала ответных мер и достой­ной мести.

- Только какой?

После некоторых раздумий рассерженная красавица пришла  к выводу, что лучшей мести, чем убрать с острова соперницу, и же­лать нельзя.

- Только как  осуществить свое желание? Как добиться, что­бы испанка исчезла с Тортуги? Поручить слугам выкрасть Мерседес и продать её во владения голландцев или англичан, или, может, просто убить? Не ошибиться бы. Да и где взять надежных людей? Она еще не так долго жила в Кайоне, чтобы приобрести надежные и нужные связи в соответствующих слоях местного общества. В Париже за полсотни экю она нашла бы сотню желающих убрать  соперницу с пути. А здесь... На кого опереться? Кто не предаст?..

Две недели строила  всевозможные планы Маргарита, но так ничего приемлемого и не придумала. Она еще не ведала, что судьба шла навстречу её желаниям. И выступила на этот раз в лице судьбы презираемая ею, но популярная среди островитян красивая и богатая, уже богатая, страстная и чувственная проститутка из таверны «У французского короля» - Хеленка Дюшанель по прозвищу «Майский цветок».

Хеленка, которая связывала с Ренальдом столько надежд и мечтаний, не могли примириться с потерей любимого.

Гюи добился своего: после памятного для друзей разгово­ра Ренальду не пришлось более  встретиться с Хеленкой - граф мешал, да и, откровенно говоря, дел было много. О прощальном же визите в дом к Хеленке шевалье не распространялся: слишком велика была обида, и не хотелось слушать новые пропо­веди графа. Благоразумно молчала и Рената: зачем знать подру­ге, что ты пыталась отбить у неё парня? И Хеленка, которая ос­тавалась в неведении о последнем визите шевалье, считала, что граф оказывает на Ренальда дурное влияние и, пока Гюи и Ренальд вместе,  возобновить отношения с любимым ей будет труд­но. Поэтому она жаждала мести. Мести ненавистному красавцу. Холеному и знатному, смелому и бесцеремонному, могущественно­му и опасному. Она искала только случая отомстить. А случая не было.

Когда до Хеленки дошли слухи о покушении на Гюи со сто­роны голландцев, девушка открыто во всеуслышание сожалела, что план Ханегена не удался, и плакалась Порси на свою несчастную судьбу, которая и отомстить де не дает.

В день отплытия «Фульмината» Хеленка тоже была на бере­гу, среди толпы, провожавшей фрегат в поход. Она пришла пос­мотреть (хотя бы издали) на любимого, помолиться за него, мыс­ленно попрощаться с ним и так же мысленно пожелать смерти  в предстоящих боях ненавистному графу.

Вечером она вновь жаловалась Порси,что граф еще жив, а она не смогла ему отомстить, и нет у нее  союзников в столь дос­тойном деле.

А  союзники уже ходили рядом, ходили в богатых, расшитых серебром и золотом камзолах, расточали улыбки и приветствия, сыпали дублонами и ливрами, выспрашивали, вынюхивали, интересуясь исключительно судьбой Мерседес Вальекас и всеми сплетнями о ней и Гюи. Трое голландцев, куп­цов-посредников между испанцами и флибустьерами, прибыли   на остров по поручению господина  Вальекас с намерением выкупить и увезти в Маракаибо его «несчастную» супругу.

Направляясь, как обычно, в таверну «У французского короля» в теплый сентябрьский вечер Хеленка и не подозревала, что судь­ба, наконец, решила ей улыбнуться, пойти навстречу желаниям девушки.

У самого входа в малый зал заведения Журавля, за небольшим столиком, сидели двое голландцев и слушали своего товарища, ко­торый делился с ними результатами визита к неофициальному вла­стителю Тортуги, адмиралу Мигелю Бискайскому.

- Он заявил, что не позволит нам увезти Вальекас даже  за все золото Венесуэлы. Он требует, чтобы мы дождались возвра­щения графа Сантины и капитана Галеаццо, владельцев Мерседес.

- Почему он так уперся, ведь обычно и он, и прочие капитаны всегда шли нам навстречу и решали все спорные вопросы без проволочек.

- Говорят, Мигель очень дружен с Галеаццо и не хочет пор­тить с ним отношений из-за какой-то девчонки.

- Тише, герр.

- Кто нас слышит? Вальекасов же здесь нет.

- А когда должен вернуться фрегат?

- Вероятно, не скоро! Прошло всего тринадцать дней, как они отплыли.

- М-да, походы же обычно длятся два-три месяца, а  то и больше.

- В том-то и дело...

В эту минуту в таверну вошла Хеленка.

- Привет! - махнула она группе знакомых моряков и Журавлю, который спешил с подносом.

- Привет, Хеленка!

- Хеленка, иди к нам!

- Здравствуй, Хеленка! -  понеслись приветственные крики завсегдатаев.

- Хеленка, нам скучно!

- И мне, Хеленка, - подлетел к девушке красивый  светло­волосый моряк с корабля Пьеро Пикара.

- Как насчет ночки!  Я сегодня при деньгах! - зазвенел монетами другой.

- Сегодня не будет. Я уже обещала.

- Жаль! - раздалось многоголосое.

- Кому? - полюбопытствовал третий.

- Во всяком случае, не тебе, Арман.

- Хеленка, мы здесь! - донесся звонкий голос Порси  из малого зала.

Хеленка направилась к подруге и её собутыльникам. Девуш­ка была недалеко от цели, когда у стола голландцев слова одно­го из собеседников пригвоздили ее к полу. Девушка замерла и стала слушать.

... - По-моему, надо идти к губернатору и договориться с ним. Я уверен, господин д’Ожерон человек трезвомыслящий и за умерен­ную плату разрешит нам увезти Мерседес Вальекас.

- Вы думаете, Мигель позволит?

- Мы можем его и не спрашивать. Главное, добыть девушку.

- Нас подслушивают? - тихо обронил третий. Голландцы мгновенно замолчали и разом посмотрели на де­вушку в ярком наряде, которая стояла неподалеку от стола и внимательно прислушивалась к беседе. Хеленка смело встретила тревожные взгляды голландцев и, секунду поколебавшись, решительно села за стол купцов.

- Простите мне мою бесцеремонность, господа, - начала она. - Но я случайно услышала, что вы говорили о Мерседес Вальекас,  испанской пленнице. Если не секрет, скажите, почему она вас так интересует?

Один из голландцев нехотя пояснил, в то время как его то­варищи  обменялись встревоженными взглядами.

- Мы прибыли из Маракаибо с поручением от господина Вальекас выкупить его супругу, плененную моряками капитана Журдэна.

Хеленка почувствовала, как радость заполнила всё ее  су­щество.

- «Какая великолепная возможность устроить пакость ненавистному графу», - и она мило улыбнулась голландцам:

- А так как владельца Мерседес Вальекас на Тортуге сей­час нет, вы намерены...

- Хеленка, где же ты? - появилась на пороге малой залы Порси, желая знать, где задержалась её подруга.

- Отстань, я занята! - отмахнулась Хеленка.

- Ну, как знаешь! - обиделась Порси и скрылась в дверях.

- Так вы собираетесь просить у губернатора, - продолжала раскрывать намерения собеседников Хеленка, - разрешения на увоз Мерседес, с тем, что он  передаст деньги за неё графу Сантине.

- Так, - обронил один из голландцев.

- Сразу могу сказать: вас ждет неудача. Господин д’Ожерон слишком мало находится на Тортуге, чтобы ссориться с капита­нами и нарушать местные традиции. К тому же, как мне кажется, он уважает силу. А граф Сантина, учитывая его знатность и мощь принадлежащего ему корабля, это сила. И большая сила. Так что, я думаю, губернатор откажет вам и вам придется ждать хозяев девушки.

Голландцы с досадой переглянулись. Незнакомка рассуждала весьма логично.

- А что можете посоветовать вы? - обратился к Хеленке  на­иболее умный среди посредников.

Хеленка лукаво прищурилась, а по её вишневым полным губам пробежала еле заметная едкая улыбка.

- Обратитесь к госпоже д’Ожерон, - предложила девушка. - Уверена, ее превосходительство с радостью поможет вам похитить девушку, да еще и приплатит, если вы ее увезете.

А на вопросительные взгляды голландцев ответила:

- Маргарита д’Ожерон ненавидит Мерседес Вальекас. Та отби­ла у нее любовника, графа Гюи Сантину.

Посредники заинтересованно переглянулись и с ещё большим вниманием стали слушать, странную своим поведением, незнакомку, наверняка посланную им судьбой.

- Как можно похитить Мерседес и при чем здесь мадам д’Ожерон, спросите вы. Объясню. Граф Сантина, покидая Кайон, приста­вил к госпоже Вальекас телохранителя и надсмотрщика - на  ред­кость недоверчивого верзилу, превосходно владеющего всеми  ви­дами оружия. Зовут его Гастон Куадри - раньше он часто бывал в нашей таверне. Вот этот Куадри и является для вас главным пре­пятствием. Ведь не мне вам объяснять: один выстрел, неосторож­ный крик или звон оружия в доме Сантины - и подле него соберет­ся пол-Кайона. А тогда вам смерть. Флибустьеры не прощают дру­гим дерзкого нахальства. Поэтому, для успеха дела вам  необходи­мо разлучить хотя бы на время испанку и Гастона Куадри. В этом вам большую помощь может оказать госпожа д’Ожерон. Ей ничего не стоит, под видом опасения за Гюи или от имени своего супруга, вызвать к себе Гастона Куадри и продержать час-другой в своем доме. А вы в его отсутствие похитите Мерседес, благо её рабыня любит деньги и с радостью переедет к испанцам, у которых родилась, а старик-повар туговат на ухо, да и любит допоздна посидеть в таверне…

- Других слуг в доме нет?

Вопрос показал с каким интересом слушали голландцы Хеленку.

- Нет.

- А может, не стоит вмешивать сюда супругу губернатора, - предложил другой, - подождем, пока Куадри выйдет из дома,   и нападем.

- Это исключено, - сухо сказала Хеленка. - Во-первых, ве­чером или ночью он из дома не выйдет, во-вторых, где вы намерены ждать? Посреди Рю де Руа де Франс? Или, может, хотите на­пасть днем?

- Глупость! - поддержал девушку старший из голландцев и бла­госклонно посмотрел на нежданную союзницу. - Мы принимаем ваш план. Но у нас имеется несколько вопросов.

- Спрашивайте,

- Вы уверены, что госпожа д’Ожерон захочет нам помочь?

- Это зависит от вас. Как сумеете к ней подойти. Скажу од­но. Супруга губернатора ненавидит Мерседес Вальекас ненавистью ревнивой женщины.

- Но госпоже д’Ожерон могут понадобиться помощники в таком деле, а наши моряки - голландцы из Европы.

- Я найду двух головорезов. За деньги они сделают все, - за­верила Хеленка.

- И последнее. Как мы можем быть уверены, что вы не готовите нам ловушки?

Хеленка презрительно усмехнулась.

- Если бы я хотела вам насолить, мне было бы достаточно передать Мигелю Бискайскому ту часть разговора, что я слышала и добавить кое-что от себя. После этого для вас было бы великим счастьем, если бы вас просто выдворили из Кайона...

- Согласен, - прервал девушку старший из голландцев и пе­ревел  разговор в деловое русло.

- Как вас найти?

- Приходите завтра в это же время сюда, я буду вас ждать. Вы мне сообщите, чем закончился ваш  визит к мадам д’Ожерон,  а я  представлю вам нужных для дела ребят, если они, конечно, понадобятся.

- Договорились, - старший из голландцев вежливо поцеловалруку девушки.

Хеленка улыбнулась в ответ и отправилась  к своей компании, где уже неиствовала Порси, возмущенная, что подруга не сдержала слова и подсела к голландцам. Появление Хеленки утихомирило на­мечавшуюся было бурю. И все остались довольны: Хеленка - голландцами, голландцы - Хеленкой, Порси - тем, что подруга - таки не подвела её.

- Если девчонка не обманула нас, а скорей всего так оно  и есть, -  сказал старший из посредников, когда они остались одни, - то нам крупно повезло. Мы можем вернуться  в Маракаибо с Мер­седес и сохранить при этом деньги,

- Для себя, - подсказал другой.

- Само собой ...

Так, независимо друг от друга, и по различным причинам сов­пали и стали осуществляться желания трех самых красивых женщин на Тортуги.     

                                                                              

                                            ВИЗИТ.

 

- Госпожа! - Склонилась служанка перед Маргаритой д’Ожерон, которая, одетая в полупрозрачный голубой пеньюар, сидела перед зеркалом и ждала, когда чернокожая рабыня расчешет её распущенные после сна волосы. - Господа Иоханнес ван Колен, Брам Бюнтикс и Ливен Крейссинк просят аудиенции.

- Кто они? - спросила супруга губернатора после короткой паузы, во время которой она была занята созерцанием своей персоны в боль­шом венецианском зеркале, венчавшем изящное трюмо.

- Приезжие голландские купцы из Лейдена. Но я слышала, что сами они с Кюрасао, а к нам на остров прибыли по поручению ис­панцев из Маракаибо. Им поручено выкупить всех испанцев из Маракаибо и его окрестностей, попавших в плен к нашим.

- Но флибустьеры  не брали там пленных. А мой супруг еще не воевал с  испанцами.

- Речь идет о женщинах, госпожа.

- О женщинах? - У Маргариты от новостей перехватило дух, но она тут же разочарованно вздохнула:

- Нет, Мерседес Вальекас с Флориды, - а вслух спросила:

- И много они выкупили?

- Пока ни одной.

- Значит, пришли с просьбой, - сделал вывод Маргарита, и больно ударила негритянку по руке за то, что та неловким движе­нием пронесла острый гребень в опасной близости от лица хозяй­ки.

- Будь внимательней! Не то велю выпороть, - бросила Маргарита посеревшей от страха рабыне и обратилась к служанке:

- Его превосходительство вернулся?

- Нет. Но он прислал посыльного предупредить, чтобы его  не ждали к обеду.

- Как ты считаешь, голландцы согласятся выкупить пленницу не из Маракаибо, а с другой местности?

- Не могу знать, госпожа.

- Верно, знать ты не можешь... Проводи гостей в гостиную. И пусть Поль займет их, пока я оденусь.

Когда спустя полчаса Маргарита вышла в гостиную в дорогом и  тяжелом бархатном платье, совершенно  не пригодном для жаркого климата Вест-Индии, но эффектно подчеркивающий краси­вую фигуру и яркую внешность хозяйки, ей навстречу с почтительными поклонами поспешили трое пожилых людей со шляпами  в руках.

Их раздушенные, строгого стиля костюмы производили двойст­венное впечатление. С одной стороны, они говорили, что их обла­датели люди серьезные, торговые, ведущие суровую, полную опасностей и неустанных трудов  жизнь, а с другой  свидетельствовали о богатстве и солидном положении их хозяев. Орден Святого Компостела20 на  груди старейшего из гостей, не только неуместный, но и опасный для его обладателя на Тортуге, гнезде смертельных врагов Испании, служил доказательством больших заслуг его носителя перед испан­ской короной и вхожести, по крайней мере орденоносца, в лучшие кастильские дома Вест-Индии.

Четвертый, присутствующий в комнате - мальчик лет четыр­надцати - остался за спиной знатных господ.

Легким, не лишенным кокетства, поклоном красавица-хозяй­ка приветствовала почтенных посланцев Испании и обратилась  к мальчику, одаривая его ласковым и нежным взором, каким обычно награждают предмет вожделения или любовника, особенно,  когда последний отличится.

- Благодарю, Поль. Вы свободны.

Мальчик ответил супруге губернатора взглядом, полным вос­хищения и обожания, поклонился и вышел. А Маргарита обратилась к гостям.

- Чем обязана, господа?

- Мадам, слава о вашей красоте гремит по островам Кариб­ского моря, и достигла берегов Новой Испании, - начал Йоханнес ван Колен. - И мы не решились покинуть Тортугу, куда нас при­вели дела, не узрев вас.

Светская улыбка Маргариты была им ответом.

- А в знак преклонения перед вашей божественной красотой и уважения перед вашим высоким положением и знатным родом поз­вольте нам от имени торгового дома «Кебюкр» из Кюрасао  препод­нести скромный подарок, - и ван Колен протянул Маргарите  небольшой шагреневый футляр.

Маргарита понимающе улыбнулась, с легким поклоном  благо­дарности приняла футляр и с любопытством открыла его. Крик вос­хищения замер у ней на устах. В футляре оказалось золотое  ин­дейское ожерелье изумительной работы.

С минуту Маргарита любовалась подарком.

- «Интересно, какой бедняга поплатился жизнью за обладание этой вещицей?» - внезапно, совсем некстати, пришла ей в голову мысль, и хозяйка дома с благодарностью, на этот раз искренней, улыбнулась голландцам.

- Я восхищена. Вещь прекрасна. Но, господа, вы поставили меня в затруднительное положение. После такого царского подар­ка не знаю, чем и отдарить вас.

- Мадам, как можно! - дружно запротестовали купцы. - Мы преподнесли вам ожерелье от чистого сердца.

- Не сомневаюсь в вашем бескорыстии, господа. Но у нас, у Куртре и д’Ожеронов, не принято отпускать друзей ни с чем. Я понимаю, вы люди приезжие, с  нашим островом и нашими порядками малознакомые, и вполне естественно, что у вас во время ва­шего визита возникли определенные затруднения. И я с удовольствием сниму с вас их бремя. Может, у вас есть трудности со сбы­том товара или, наоборот, вам не хотят чего-то продавать, например, рабов или испанских пленниц, что в таком множестве по­явились на нашем острове в последнее время? Прошу вас, скажите, и я  окажу вам содействие.

- Сражен вашей проницательностью, госпожа, - поклонился Йоханнес ван Колен. - У нас действительно возникли непредвиден­ные трудности в нашей миссии на острове. Мы собирались было про­сить о милости вашего глубокоуважаемого супруга, но  дело у нас столь щекотливое, столь тонкое, что его может понять только женщина с её чувствительной, нежной  и сострадательной душой. И мы, хорошо поразмыслив, решили обратиться именно к вам, ваше высокопревосходительство. Речь идет о юном, нежном и кротком создании, воспитанном  в благословенной тиши родительского до­ма.  Просватанная за достойного и благородного идальго из Маракаибо, бедняжка была похищена из родительского дома флибустьерами и продана в рабство на вашем острове.

Маргарита с большим интересом внимала рассказу старого голландца. В её глазах блистали искорки. Кажется, она уже знает о ком идет речь.  И, если она не ошиблась, кое-кто горько  по­жалеет о своей невежливости.

- Вам, прекрасной богине с благородным и чувствительным сердцем, - рассыпался в комплиментах  ван Колен, - нетрудно по­нять, как должна страдать юная, горячо любящая своего супруга, гордая и знатная, чистая и целомудренная дворянка, попав в руки кровожадного, развратного флибустьера. А как мучается, как переживает ее супруг, благородный, строгий в помыслах и жизни, всеми уважаемый идальго. Мысль о том, что его супруга находится в чужих руках и страдает, сводит его с ума. Он места себе не находит, и нам, его друзьям, очень хотелось бы помочь ему и соединить чистые и горячо любящие сердца друг с другом.

- А изверг - владелец несчастной не желает её продавать? - понимающе улыбнулась Маргарита.

- Не совсем так, - засмущались купцы. - Дело еще сложнее. Нам не удалось увидеть владельца бедняжки: он ушел в набег. А его соратники и друзья, которые остались в Тортуге, наотрез отка­зываются разговаривать с нами о пленнице, так как ей владелец граф Сантина, (Маргарита не сумела скрыть злорадной  улыбки) якобы не намерен расставаться со своей добычей (чело супруги губернатора омрачило темное облачко). Поэтому мы преклоняем свои колени перед вашим добрым сердцем, ваше высокопревосходи­тельство. Ведь вы же женщина. Мы молим вас: помогите освободить несчастную и вернуть ей в честное супружеское лоно.

- Что для этого необходимо?

- Пустяк. Ничтожная малость… - ван Колен замялся, не зная как перейти к наиболее щекотливой части беседы.

- Ну? - подстегнула Маргарита, в нетерпении сжимая футляр с подаренным ожерельем.

- Пригласить к себе охранника девушки, моряка Гастона Куадри, и пару часов продержать у себя под дверью, - негромко сказал ван Колен и настороженно посмотрел на её высокопревос­ходительство: как она воспримет столь дерзкое предложение.

- О! - на мгновение раскрылись шире обычного глаза женщины, и она тут же перешла к прежнему полунасмешливому - полусерьезному тону,  которым вела разговор.

- А что я скажу потом, когда моряк спросит, зачем его вы­звали? Или когда он, еще лучше, обратится за разъяснением при­чин странного вызова к  господину губернатору? - спросила Мар­гарита с усмешкой, дающей понять, что она догадалась о знаком­стве гостей с её интимными делами.

- Спросите, не оставлял ли чего граф Сантина для господина гу­бернатора.

- И это, разумеется, надо сделать в два часа ночи! - рас­смеялась супруга официального правителя острова.

Ван Колен смутился, а его товарищи встревожено перегляну­лись, как будто говоря взглядами:

- Пропало дело!

Маргарита без труда расшифровала немую беседу гримас и масок гостей  и ханжеским, наполненным желчью и злой иронией, голосом сказала:

- Я слышала, бедняжка тяжко страдает без объятий своего му­жа. Просто сгорает от страсти к нему. От горя разлуки и отчаяния не просыхают её глаза. Ах, как она нуждается в утешении и  под­держке, как мучается и борется, когда злодей Сантина пристает к ней со своими грязными домогательствами. Но вы не беспокойтесь, господа, я, как супруга  правителя Тортуги, чье сердце так  вос­хищено испанскими добродетелями, чей долг помогать всем нуждающимся и защищать обиженных, охотно помогу вам. И с  радостью  и удовлетворением  узнаю, что несчастные супруги наконец нашли друг друга. Можете не сомневаться, господа, этим вечером Гастона Куадри на месте не будет: он проведет его в прекрасных садах его высокопревосходительства. Правда, свободную полночь я вам не обе­щаю, я тоже люблю поспать, но заверяю, что с одиннадцати до  две­надцати свирепый охранник, цепной пес графа Сантины будет отсут­ствовать, и вы без помех сможете осуществить свое богоугодное де­ло.

Едко закончила госпожа д’Ожерон и после короткой паузы, за­полненной льстивыми восторгами просителей, сказала:

- Но (тревожное переглядывание голландцев) одной мне не справиться. Необходим дельный помощник. Желательно, человек, готовый на все.

- Будет! - облегченно выдохнул ван Колен, а его собратья энергично закивали головами.

- Обязательно будет. Не позже десяти.

- Я буду ждать.

Гости принялись заверять хозяйку в точности своего челове­ка, рассыпаться в благодарностях, когда Маргарита остановила их словами.

- Это не все!

Голландцы смолкли и вновь переглянулись.

- Как не все! - говорили их встревоженные взгляды. - Неу­жели от нас потребуют дополнительных расходов?

Маргарита же позвонила. Вошла служанка.

- Лора, принесите мою шкатулку.

Немая тревога гостей сменилась столь же безмолвным, но красноречивым недоумением.

- Господа, прошу вас, - сказала хозяйка дома и острова, когда перед ней оказалась тяжелая открытая шкатулка.

- Передайте своим героям, готовым на самоотверженный и опасный подвиг, - женщина достала из шкатулки увесистый коше­лек, - сто пистолей. Это укрепит их сердца решимостью, а ваши наполнит радостью.

И Маргарита протянула возмущенному оскорбительным наме­ком ван Колену деньги. Голландец в ответ гневно сверкнул гла­зами, но золото взял, а Маргарита, улыбаясь, добавила:

- А если же ваши люди, паче чаяния, окажутся благочести­выми и откажутся от своих слов и денег, то передайте им,  что рука д’Ожеронов длинная и найдет их повсюду.

- Можете не сомневаться, госпожа, - глубоко поклонился ван Колен, скрывая таким образом свое восхищение умом и воз­мущение дерзкими насмешками красавицы. - Наши люди чисты, как ангелы, смелы, как львы и немы, как рыбы. А их благочестию мо­гут позавидовать монахи не одного монастыря ...

 

- Тьфу, чертова девка! - облегченно вздохнул Брам  Бюнтикс, когда купцы оказались за воротами особняка д’Ожеронов. - Всю душу вымотала.

- Да, поиздевалась она над нами всласть, - прогудел в от­вет Иоханнес ван Колен, а Ливен Крёйссинк заметил:

- Итак, дело близится к развязке.

- Совершенно верно. Лишь бы та, из таверны, не подвела.

- Не подведет. Когда женщины начинают сводить счеты,  то идут на все, лишь бы убрать соперницу. А Сантина парень, видать, не промах. Вишь, как девки цапаются из-за него.

- Дай бог, чтоб всё прошло удачно ...

 

                                  НАЕМНИКИ.

 

Вечером того же дня, около семи после полудня, голландские купцы вновь встретились с Хеленкой.

- Ну? - вопросительно посмотрела девушка на ван Колена по­сле обмена приветствиями.

- У нас полный успех. Супруга господина губернатора на редкость умная и красивая женщина. А рабыня Мерседес Вальекас действительно золото любит больше, чем госпожу.

- Отлично! - сказала Хеленка. - И я могу вас обрадовать. Я нашла людей, которые могут вам помочь.

И девушка кивнула в сторону соседнего стола, за которым, потягивая крепкий ямайский ром и легкое бургундское, сидели стройный, атлетически сложенный, загорелый брюнет лет двадцати, прилично одетый, с открытой располагающей внешностью, и, завернутый в грязное полосатое серапе, метис неопрятного вида.

- За хорошую плату они сделают все.

- Можно с ними переговорить?

- Конечно.

- Пригласите их к нам.

- Нет, - покачала головой Хеленка, - Если их увидят в ва­шей компании, они погибли. Лучше вы поднимитесь ко мне. Проституткам многое прощается, даже если  их в чем-то и подозревают.

- И что дальше?

- Они придут туда. Они знают, где моя комната.

- Разумное предложение, - согласился ван Колен. - Ведите нас, мадемуазель.

Игриво поводя глазками, насмешливо подмигивая менее удачливым девушкам из таверны, Хеленка проследовала к себе наверх в комнату для приема клиентов, в сопровождении почтен­ных голландцев, которых завсегдатаи проводили  завистливыми взглядами.

Через несколько минут туда же из залы, где с уважением, а кто и с завистью, говорили о Хеленке, расхваливая её  оборотис­тость и ум, явились и  люди, «готовые на всё».

После недолгих взаимных представлений ван Колен обратился к гостям на приличном местном французском.

- Господа, нам представили вас как людей решительных и деловых.

- Совершенно верно, - поспешил поддержать голландца метис, а брюнет  добавил с южным акцентом.

- При хорошей оплате, разумеется.

- За деньгами дело не станет. Пятьдесят пистолей сейчас и двести пятьдесят после работы, не считая той сотни, что передала вам некая госпожа. Цена вполне достаточная за двухчасовую беседу с неугодным господином.

- Почему двухчасовую?

- Столько нам понадобится времени, чтобы похитить его по­допечную.

- О ком идет речь?

Голландцы в нерешительности переглянулись. В разговор вме­шалась Хеленка.

- Господа, скрывать нет смысла. Здесь все деловые люди. Ребята должны знать, против кого работают.

- В этом нет сомнения. Нас смущает другое. Мы не услышали ответа. Согласны на наши условия приглашенные господа или нет? - отозвался ван Колен.

- Об окончательной оплате мы поговорим после, когда будем знать степень риска и предстоящие расходы, - заявил брюнет. - На работу согласны. Четыреста пистолей сумма солидная.

- Все расходы мы берем на себя, - слегка покривился  ван Колен, недовольный осторожностью французского бандита, и пере­шел к делу.

- Речь идет о похищении Мерседес Вальекас, испанки, продан­ной капитаном Журдэном графу Гюи Сантине, офицеру фрегата «Фульминат». В настоящее время фрегат находится в походе. Дом графа, где проживает Мерседес Вальекас, как нам удалось установить, охраняет всего лишь один моряк. Имеется ещё несколько рабов, но этих в расчет можно не принимать. С рабами мы справимся сами.

(- Тем более, что они уже куплены, - едва слышно проворчал Ливен Крёйссинк, раздосадованный, что дело обошлось дороже, чем они рассчитывали).

- Моряка же, сильного и умелого малого, оставляем на вас. Его надо на время убрать из дома, чтобы он не мешал и поднял шум. Зовут  телохранителя испанки Гастон Куадри. Госпожа д’Ожерон, супруга губернатора, обещала нам содействие. Она гото­ва отвлечь внимание Куадри от Мерседес, но ей необходим помощ­ник.

- Что он должен делать?

- Узнаете  на месте. Скорее всего, вам придется играть роль слуги или посыльного губернатора. Конечно, для этого дос­таточно одного, но мы нанимаем вас обоих. И к дому д’Ожеронов вы пойдете оба. Там один из вас останется на улице. Это на тот случай, если у губернаторши дело сорвется и Гастон Куадри по­кинет её раньше двухчасового срока. Тогда задачей второго  бу­дет любой ценой задержать  Куадри. Устраивает?

- Рискованно, - покачал головой брюнет, в котором только теперь изумленный ван Колен признал партнера Изабеллы Кордор по танцам, португальца Орланду Зезери. - Если Куадри потом ме­ня узнает - пропала моя голова.

- Вы можете покинуть Тортугу. В любом голландском владении вам предоставят убежите.

- Нет уж, спасибо. У вас там все так дорого, что я быстро останусь без гроша. Да и законы у вас там соблюдают, не в при­мер Кайону, а я, знаете, страсть, как не люблю судейских.

- Тогда давайте предложим вашему товарищу прикончить Куад­ри в любом случае, - подал голос Ливен Крёйссинк.

- А что,  мысль верная. Как, Анри, пойдешь?

- Кто ж за такие деньги откажется? Давайте сто пистолей и считайте, что ваш Куадри - или как его там - покойник.

- Только помни, как только Гастон Куадри покинет дом губернатора, ты всадишь в него нож, - предупредил ещё раз Зезе­ри партнера.

- И это надо сделать прежде, чем Куадри сумеет поднять шум, - вмешался ван Колен. - Я думаю, все понимают, как важно, чтобы вы точно выполнили своё поручение, иначе мы все погибнем, и нас не спасет сам господь бог, не то что мадам д’Ожерон.

- Не сомневайтесь, господа. - Метис ударил себя в грудь. - Анри не бросает слов на ветер!

- Будем надеяться, - сухо добавил Зезери, лучше других знавший недостатки своего товарища.

- А может, просто прикончить Куадри сразу после того, как он выйдет из своего дома? - разошелся метис, которому понравилось, что его слушают такие важные господа.

- Ни в коем случае! - встревожился ван Колен, а  Бюнтикс сказал:

- Мы уже думали об этом. Так не годится. Не дай бог, тело его найдут преждевременно. Испанки нам тогда не видать. Мигель наверняка выставит к дому охрану.

- И не смейте даже думать об этом! Позвольте сначала нам погрузиться с Вальекас на корабль, а затем творите, что желаете, можете убить Куадри, можете отпустить, нас это не касается! Но поднимать шум преждевременно - ни в коем случае! - ван Колен подкрепил свои слова решительным движением руки.

- Не касается? - обиделся метис. - А то, что нас вздернут, если Куадри уцелеет...

- Это уж ваша забота, - сухо перебил метиса Бюнтикс. - Мы платим за работу, и платим хорошо, а как вы будете спасать свою шкуру -  нас это не волнует!

- Свою шкуру?! - красивое лицо Зезери перекосила гримаса ненависти, а рука сама потащила из ножен шпагу. - Да я вас  за такие слова…

- Угрожать мне? - Бледное лицо Бюнтикса пошло пятнами. Гол­ландец решительно выхватил шпагу.

- Господа, господа! - взволновался Ливен Крэйссинк. - Да­вайте покончим дело миром. Ведь мы же люди дела. Зачем нам ссо­риться!

- Господин Бюнтикс, - ван Колен укоризненно покачал головой. - Вам не к лицу...

- К черту! - Бюнтикс был взбешен. - Еще никто не смел  мне угрожать!

- А меня - оскорблять! - в тон отрезал Зезери, занимая по­зицию по примеру противника.

- Господа! - Голос Хеленки звучал властно и решительно, - Вы забываете, где вы находитесь!

И Хеленка опалила спорщиков огненным взглядом своих пламен­ных глаз, Зезери растеряно опустил шпагу. Он знал, кто стоит за спиной девушки. Но Бюнтикс, которому это известно не было, взмах­нул шпагой и  воинственно выкрикнул:

- Защищайтесь!

- Если вам угодно болтаться на рее, - Хеленка надменным дви­жением руки остановила голландца, двинувшегося было на Орланда Зезери, - то вы там будете. Стоит мне только открыть дверь  и крикнуть пару слов  в зал.

Бюнтикс растерянно посмотрел на девушку, а ван Колен с си­лой дернул товарища за камзол.

- Да хватит вам, садитесь. Перейдем к делу.

Бюнтикс в нерешительности пожевал губами и с ненавистью посмотрел на португальца.

- Девчонка верно говорит! - ввернул Крёйссинк. - Вы забыли, где вы находитесь и зачем собрались.

Зезери и Биюнтикс ещё раз обменялись свирепыми, полными зло­бы и угроз взглядами и сели в разных концах стола.

- Так-то будет лучше, - произнесла Хеленка и обратилась  к ван Колену. - Продолжайте сударь.

- Итак, ещё раз повторяю. Куадри должен умереть не раньше двенадцати. Иначе, если возникнет шум, мы не успеем скрыться.

- Хорошо. - Зезери бросил угрюмый взгляд на голландца. - Мы выполним ваше условие. Но мне бы хотелось узнать, где и как мы сможем получить остальные деньги.

- На старой пристани, в порту. Вас будет ждать наш человек.

- Нет, так не годится, - решительно запротестовал Зезери, которому совсем не улыбалось одному идти в темную, глухую часть города, где легко можно было схлопотать по голове от не слишком щепетильных торговцев, да ещё после столь многообещающей ссоры с Бюнтиксом.

- Лучше ваш человек передаст деньги через Хеленку. Она  все одно всю ночь проведет в таверне.

- Идет,  - согласился ван Колен и обратился к девушке. - Ждите господина Крёйссинка.

- Итак, сейчас половина девятого, - ван Колен спрятал часы и строго посмотрел на португальца. - Ровно в десять вас будут ждать у д’Ожеронов!

- Нам понравились ваши подопечные, - сказал Хеленке ван Ко­лен, когда Зезери и метис ушли. - А ещё больше вы сами.

И ван Колен потянулся к девушке, чтобы обнять, но тут  же получил по рукам.

- Идите к черту! - беззлобно сказал девушка. - Я не люблю стариков...

 

                    РАЗБОЙНИКОВ ТОЖЕ ГРАБЯТ.

 

Вечер начался для Мерседес, так же как и все предыдущие, после ссоры с Гюи. Ровно в одиннадцать она вошла в спальню, где темнокожая рабыня уже разобрала постель и теперь ожидала разре­шения раздеть свою хозяйку.

Подготовившись ко сну, Вальекас отпустила рабыню и уже хо­тела лечь, когда сильный шум с улицы привлек её внимание. Жен­щина подошла к  окну. Большая подвыпившая компания моряков  с женщинами, вином и песнями направлялась в глубь города, постепенно погружавшегося в сон. Проводив взглядом веселых ночных гуляк. Мерседес зевнула (- Боже какая скука!) и собиралась при­крыть окно, когда знакомая фигура, вышедшая из дверей их дома, привлекла её внимание. На улице ещё было достаточно светло, что­бы Вальекас узнала, к своему великому удивлению, «сторожевого пса» - Гастона Куадри, который ни на минутку не выпускал её  из дома. Вопреки своему правилу и, Мерседес не сомневалась, указа­ниям Гюи, Куадри явно оставлял её наедине с рабами, направляясь в сторону губернаторского, а может, и какого другого знатного дома. В первые секунды женщина была ошеломлена столь неожиданной отлучкой «телохранителя», а потом едва не запрыгала от ра­дости.

- Она свободна! Она может бежать! Она может делать всё, что ей угодно. Как прекрасно. Благодарю тебя, господи!

И вознеся  к небесам благодарственную молитву. Мерседес стала быстро собирать все необходимое, намереваясь сбежать в от­сутствие Куадри. Бегство было облегчено ещё и тем, что повар, как знала Мерседес, ещё раньше ушел в таверну, а рабыня была  преда­на (во всяком случае, так считала женщина). На радостях Мерседес даже забыла о той опасности, которая может ожидать одиноких, не имеющих зашиты женщин на ночных улицах полного всяческого сброда Кайона.

Но ей не пришлось переживать возможные опасности, дрожать от страха при виде наглых незнакомцев, проклинать себя за опро­метчивое решение, так как её надеждам на бегство судьба, а может человеческая предусмотрительность, нанесла жестокий удар. Когда Мерседес, одетая и готовая к бегству, попыталась выйти, она обнаружила, что дверь спальни заперта. Как и когда Гастон Куадри запер ее, женщина не знала, но факт остается фак­том: выхода не было, а прыгать со второго этажа с риском свернуть себе шею или повредить ноги Мерседес боялась.

Огорчение же было столь сильным, что Мерседес упала на кро­вать и расплакалась. Неизвестно, сколько лежала  так расстроен­ная и обиженная на свою долю женщина, когда тихий, осторожный скрежет металла в замке привлек её внимание.

Мерседес приподнялась, прислушалась. С удивлением посмотрела на дверь и на мгновение  оцепенела от ужаса, от мысли, что пришла ей на ум.

- Кудри нет! Повара нет! Рабыня  - не мужчина.

Мерседес подскочила от страха и ринулась к туалетному сто­лику.

За дверью кто-то тяжело дышал и царапал металлом по бронзо­вой обивке замка.

Холодея от ужаса, испанка искала на туалетном столике  ми­ниатюрный ножичек с резной ручкой из слоновой кости, рисунок которой, выполненный безвестным африканским художником, был настолько оригинален и редок, что Гюи дерзнул подарить нож лю­бовнице. Но он всё не попадался на глаза. Дверь тихо скрипнула и начала открываться, а в её проеме показалась фигура пожилого, грузного мужчины среднего роста с широкими плечами. Цепким, бы­стрым взглядом он окинул комнату и остановился взором на донье Вальекас.

Крик ужаса вырвался из груди женщины, и Мерседес быстрее кошки прыгнула на постель. Но вместо того, чтобы грабить или уби­вать, неизвестный снял шляпу и почтительно поклонился.

- Не пугайтесь, госпожа. Я прибыл за вами. Ваши друзья ждут вас. Нас прислал ваш супруг. Он надеется соединиться с вами  в Маракаибо.

- Мой супруг?

- Да, госпожа. Ваш супруг, господин Вальекас.

- И вы прибыли от него?

- Да.

- О! - вспыхнули глаза испанки. - Как вовремя!

- Прошу поторопиться! Мы многим рискуем. - И незнакомец вы­глянул в окно, огляделся: не слышал ли кто крика. Нет, кажется, все спокойно.

- Ваша правда! - отбросила последние сомнения Мерседес. В ней вновь вспыхнула жажда мести неверному любовнику. И она взяла заготовленные ранее вещи, и накинула на плечи плащ.

- Куда теперь?

Мужчина (а это был Бюнтикс) вежливо забрал поклажу и взял Мерседес под руку.

- Корабль ждет вас, госпожа.

У входных дверей Мерседес и её спутника встретили два рос­лых парня в голландских матросских костюмах.

- Все сделано, как вы велели, герр! - доложил один из них Бюнтиксу.

- Как на улице? - спросил спутник девушки.

-  Все тихо.

- Накиньте что-нибудь на голову, - посоветовал Бюнтикс донье Вальекас, а когда она скрыла лицо под капюшоном, сказал подчи­ненным:

- Прикроете тыл. Если кто задумает идти за нами, убейте!

Залитая слабым лунным светом Рю дю Руа де Франс была пустынна.

Бюнтикс еще раз оглянулся и не спеша повел Мерседес по направлению к порту, вежливо сжимая дамский локоть. Красавица, ку­таясь в свой длинный плащ, пугливо жалась к спутнику: она вдруг вспомнила, сколь опасны улицы Тортуги в столь поздний час. А Бюнтикс ступал солидно, уверенно, походкой бесстрашного, до зу­бов вооруженного бретера, которому не впервой сопровождать да­му в ночном, полном приключений и опасностей, городе.

За четверть лье от дома Гюи на улицу вынырнули две фигуры в темных плащах, и направилась к Бюнтиксу и Мерседес. Женщина вздрогнула.

- Не волнуйтесь, это наши! - поспешил успокоить спутницу голландец.

- Ну? - нетерпеливо спросил Иоханнес ван Колен.

- Все обошлось без шума. Дама с нами. - Бюнтикс кивнул на Мерседес, которая уже вполне овладела собой и теперь с любо­пытством и некоторым страхом взирала на людей, осмелившихся раз­бойничать  в разбойничьем же гнезде.

- Хорошо! - облегченно выдохнул ван Колен и, повернувшись, залихватисто, по-молодецки, что выглядело весьма необычно, учи­тывая его почтенный возраст и сан, засвистел. Тотчас же раздался ответный свист, и на улицу вывалила компания голландских моряков: человек  десять-пятнадцать мужчин и три девушки. Они с шумом и гамом, с бутылками и кружками в руках, окружили сво­их командиров, которые сняли плащи и оказались в матросской одежде, и с громкими песнями, обнимая девушек, направились  к месту, где стояло на якоре судно под стягом Соединенных провинций. Отдельный посланец поспешил в таверну «У французского короля» с сообщением господину Крёйссинку об успехе предприятия.

Никому из редких прохожих и в голову не пришло, что подгу­лявшая компания голландцев, спешившая на свой корабль, похити­тели пленницы, знаменитой красотой и громким именем владельца.

На борту корабля, до которого добрались без приключений, Бюнтикс провел Мерседес в роскошно обставленную каюту.

- Ваши апартаменты, госпожа! - проговорил он, обводя каю­ту рукой.

- А эта, - Бюнтикс повернулся к девушкам, которых незадол­го до этого тискали на улицах города моряки, маскируя похищен­ную, - ваши служанки.

- Благодарю вас, кабальеро! - Мерседес благосклонно посмо­трела на голландца.

По кораблю раздалась команда.

- Поднять паруса!

Загремели якорные цепи.

А Мерседес вдруг с грустью посмотрела на редкие огни Тортуги.

- А не ошиблась ли она? Не сделала ли для себя хуже? Смо­жет ли найти и спасти ее Гюи? Вернется ли она когда-либо снова сюда?

Сомнения начали одолевать женщину. И Мерседес стала раска­иваться в содеянном, но было уже поздно. Дело было сделано.

 

                  У СУПРУГИ ГУБЕРНАТОРА.

 

- Госпожа, прибыл человек от голландцев.

- Зови! - велела Маргарита служанке, поднимаясь с украшен­ной замысловатым рисунком, расшитой золотом и серебром софы, на которой возлежала, ожидая гостей. Оправила платье, прическу и изумленно приподняла брови.

Красивый, прилично одетый брюнет со шляпой в руке не без робости вступил в комнату и вежливым поклоном приветствовал хо­зяйку дома. Видение оказалось настолько неожиданным, настолько отличным от того, чего ждала Маргарита, что супруга его превос­ходительства усомнилась: действительно ли красивый, воспитанный молодой человек из компании тех подлых негодяев, что продались купцам  Соединенных провинций для осуществления их черных замыслов?

- Кто вас послал? - резко спросила госпожа д’Ожерон, скры­вая за внешней суровостью свою растерянность.

- Господин ван Колен шлет вам привет, - ответствовал «ночной гость» низким баритоном.

- Что еще велел передать господин ван Колен?

- Я обязан оказать вам помощь и без колебаний выполнить все ваши распоряжения.

- Вы в курсе дела?

- Да, госпожа. Речь идет о Гастоне Куадри. Его необходимо задержать у вашего дома на час-два.

- Вас осведомили правильно. Слушайте меня внимательно. У ме­ня в саду имеется чудесная беседка, которая расположена  вдали от любопытных глаз. Ваша задача: под видом слуги нашего  дома встретить Куадри, отвести в беседку и оставить в ней, где  он будет дожидаться встречи с господином губернатором. Когда  же пройдет положенное время, вы выведете Куадри тем же путем, пос­ле чего сможете покинуть дом. Кстати, вам передали от меня день­ги?

- Да.

- Отлично.

Маргарита хлопнула в ладоши. Вошла служанка.

- Лора, костюм  господина готов?

- Да, госпожа.

- Проводи нашего гостя переодеться и покажи  ему дорогу  к садовой беседке. Вас что-то смущает? - обратилась Маргарита  к гостю.

- О, нет.

- Тогда ступайте. - И госпожа д’Ожерон проводила Орланду Зезери  долгим, изучающим взглядом.

Когда через несколько минут португалец вновь появился в комна­те Маргариты, на нём красиво сидела ливрея слуг д’Ожеронов.

- Отлично! - одобрила Маргарита, довольно бесцеремонно раз­глядывая атлетическую фигуру Зезери. - Представительный вид. Вид настоящего слуги знатных господ! Лора, ты отведешь господи­на к выходу и, как только появится Куадри, покажешь его господи­ну, простите, не знаю вашего имени.

- Анри. Анри Мерье.

Маргарита снисходительно улыбнулась: она ещё не встречала французов, говорящих с португальским акцентом.

- Покажешь его господину Мерье. Что делать дальше, господин Мерье (насмешливый взгляд на португальца) знает. Вас же, сударь, я прошу зайти ко мне, как только Куадри окажется в беседке.

- Обязательно, - заверил гость.

Прошло еще полчаса ожидания и напряжения. Нервы у всех были натянуты до предела. Нервничала Маргарита, опасавшаяся, что план сорвется и соперница останется в Кайоне, нервничал Орланду Зезери: не хотелось терять верные деньги; нервничала Лора у ворот: бо­ялась прозевать появление Куадри. Если бы последний добрался  к дому помимо служанки, то его высокопревосходительство несказанно изумился бы столь позднему посещению и пись­му-вызову, скрепленному губернаторской подписью, в руках просителя. Несомненно за этим последовало бы расследование с весьма неприятными последствиями, во всяком случае, для Лоры. Госпожа д’Ожерон жестоко наказывает нерадивых слуг.

Однако страхи оказались  напрасными. Гастон Куадри являлся воплощением точности.

- Мне прислали письмо явиться в одиннадцать на прием к его высокопревосходительству, - сообщил француз португальцу Зезери, с успехом игравшему роль слуги.

- Я извещен, - вежливо ответил Зезери, жестом предлагая Гастону Куадри проследовать в сад. - Его высокопревосходительство желает побеседовать с вами. Но так как в настоящую минуту его вы­сокопревосходительство занят, то просит вас немного подождать в беседке, на лоне природы. Он сам спустится к вам, как только освободиться.

- Госпожа, все в порядке. Французский моряк послушно ждет в беседке, - докладывал несколько минут спустя португалец Орланду Зезери хозяйке дома, которая в тонком, расшитом цветами шелковом халате, сменившем её легкое открытое платье, внимательно слушала своего временного слугу.

- Пусть ждет, - сказала Маргарита, - Лора присмотрит за ним. Скажите, - неожиданно переменила тему разговора супруга губернатора, - ваше имя Орланду Зезери?

Португалец вздрогнул и побледнел.

- Можете не отвечать, - улыбнулась Маргарита, так и  не услышав признания обозленного неожиданным разоблачением танцора. - Ваше молчание красноречивее всяких слов.

Зезери в бешенстве смотрел на Маргариту. Внезапно раскры­тый под своим настоящим именем, он не знал, как ему поступить:

- Бежать? Не успеет. Убить супругу губернатора и похоронить вместе с ней  свое участие в измене (как иначе можно назвать по­мощь посланцам Испании  на враждебном им острове?) Найдут  и отомстят.

- Не пугайтесь, - Маргарита словно читала мысли Зезери. - Я не собираюсь кому-либо рассказывать о ваших проделках.  Это столь же опасно для меня, как и для вас.

- Надеюсь, - ответил  Орланду внезапно охрипшим голосом.

- Подойдите ко мне, - велела Маргарита. - Я будут говорить с вами.

Португалец, несколько озадаченный темным смыслом последних слов женщины повиновался.

- Говорят, у вас необыкновенно красивое тело, - заглянула в глаза юноши красавица.

- Кто говорит?  - заинтересовался самый популярный танцор Кайона.

Все, кто побывал в ваших объятиях, - лукаво усмехнулась Маргарита.

- Например? - попытался уточнить Зезери.

- Изабелла Кордор? - расхохоталась Маргарита.

- С чего вы взяли?

- Если такая дама, как Изабелла, выбирает себе партнера, то наверняка не только за умение отлично танцевать.

- Предположим, что вы правы, что дальше?

- Дальше, - в глазах Маргариты заиграл блуд, - хотелось бы взглянуть на то, чем восхищены все дамы Тортуги. Зезери замялся.

- Смелее, будьте мужчиной! - расхохоталась Маргарита - Ес­ли вам от страха сковало руки, то я могу помочь, -  и шаловли­вая красавица принялась снимать с Зезери ливрею. Португалец не сопротивлялся (то ли счел недостойным бороться с женщиной,  то ли преследовал другие, далеко идущие цели), но и  помогать  не стал.

Маргарита быстро оставила португальца без ливреи и рубашки (опыт в делах подобного рода у нее был немалый), и в немом восхищении отступила назад.

- Великолепно! - с насмешкой в голосе вскричала женщина. - Сам Геркулес позавидовал бы вашей мускулатуре. Жаль оставлять такое тело без работы! - и Маргарита величественным жестом рас­пахнула халат, под которым, к величайшему изумлению Зезери, не оказалось никакой одежды.

Безродный танцор, бывший португальский бедняк-крестьянин больше не колебался: схватил в свои могучие объятия знатнейшую даму, кто сама просила любовных услад.

- «И все-таки Гюи красивее и галантнее» - непроизвольно по­думалось Маргарите в жарких объятиях танцора, но супруга гу­бернатора тут же поспешила отогнать столь крамольную в данный момент мысль.

Они лежали истомленные, успокоенные, напоенные  взаимными ласками, когда в комнату заглянула Лора.

- Госпожа! - воскликнула служанка, пытаясь разглядеть в полумраке комнаты тело избранника Кордор и хозяйки, который при звуке голоса служанки поспешно накрылся халатом Маргариты, брошенном  нетвердой рукой последней подле софы.

- Время!

Маргарита вздрогнула, приподнялась на локте, заглянула  в глаза Зезери.

- Ступай,  выведи Куадри из сада. И немедленно покинь дом.

- Хорошо, дорогая! - потянулся к губам красавицы португалец.

- Ступай! - В голосе Маргариты зазвенел металл. - И забудь о событиях этой ночи. Забудь...  если хочешь жить

Удивленный и  немного испуганный, Зезери не посмел больше медлить. Решительно поднялся на ноги, оделся под холодным, полупрезрительным, полуравнодушным взглядом супруги губернатора и покинул комнату.

В глубине сада, в беседке, густо обвитой виноградом и плю­щом, в нетерпении метался Гастон Куадри. Прошло уже больше часа, как он ждет, а губернатора все нет.

- Неужели обман? Неужели ловушка? - Куадри грызли сомне­ния.

- Уйти? А вдруг действительно вызывали! Разгневаешь губернатора.

А не исполнить приказ повелителя колонии, наместника ко­ролевской компаний с неограниченными полномочиями, - накинуть собственной рукой петлю на свою шею. Стоило ли так рисковать? Уж лучше ждать.

Наконец, после томительного двухчасовой ожидания, на усыпанной белым коралловым песком аллее, он услышал быстрые шаги.

- Наконец-то, - облегченно вздохнул Куадри, но, к его ве­ликому удивлению, вместо губернатора появился прежний слуга.

- Его превосходительство, - начал он, отдышавшись, - прино­сит свои извинения: он не может принять вас сейчас и просит зайти к нему утром.

- Понятно! - буркнул мрачный, обозленный Куадри и тяжелым развалистым, истинно морским шагом направился к выходу.

Проводив моряка за ворота, Зезери не сразу запер их.  Он еще постоял, всматриваясь в спину уходившему Куадри, что начи­нала сливаться с мраком ночи. И ждал недаром.

Смутная тень поднялась с земли и змеей скользнула следом за доверенным лицом Сантины.

Зезери прислушался. Прошла минута, другая. Все та же при­вычная тишь, нарушаемая обычными ночными звуками: шумом моря, криками ночных птиц и зверей, -  царила над городом. Она  не вспучилась, не поколебалась предсмертным криком, стоном или хрипом подло сраженного человека.

- Молодец! - одобрительно подумал о компаньоне Зезери. - Чисто работает.

И португалец прикрыл ворота.

В доме, куда вернулся танцор, чтобы забрать свою одежду и вернуть хозяевам ливрею, его ждала Лора.

- Идем за мной! - велела она танцору и завела его в малень­кую, уютную комнатку, тускло освещаемую двумя небольшими све­чами с узкой, аккуратно заправленной кроватью и шкафом для одежды, на дверце которого висел костюм португальца.

- Моя комната! - пояснила Лора, бросив многозначительный взгляд на атлетически сложенного танцора. - В ней так уютно вдвоем.

Зезери, который уже было протянул руку за своим камзолом, обернулся, окинул оценивающим взглядом стройную фигурку, хорошенькой, светленькой служанки и деловито осведомился:

- Госпожа не помешает?

- Она уже легла, - ответила Лора, и млея от счастья  и вос­торга (как же, такая знаменитость!) упала в объятия к португальцу...

 

Тело  Куадри нашли только днем. Узнали. Отнесли к дому  и здесь обнаружили связанного повара. От него узнали о нападении голландцев и похищении Мерседес Вальекас и её рабыни.

Новость молнией облетела Кайон, взбудоражила население го­рода, подняла на ноги флибустьеров. Впервые так дерзко, букваль­но из центра города, агенты Испании похитили человека.

Пьяные  ватаги с кличем - Бей селедок! - волной хлынули по улицам города, подвергая унизительному досмотру всех подданных Соединенных провинций, кто оказались по делам или проживали на острове, безжалостно избивая подозрительных. Только поручитель­ство местных жителей или известных моряков спасало голландца от обыска и синяков. Энергичные меры, предпринятые губернатором и капитанами, утихомирили разбушевавшуюся стихию голодран­цев и вернули её в прежнее русло. Но несколько  подданных Сое­диненных провинций к тому времени получили серьезные раны в отместку за вероломство, учиненное их соотечественниками.

Погоня, высланная флибустьерами и губернатором за ван Киленом и его людьми, не принесла ожидаемого успеха. Корабль  гол­ландцев успел укрыться в хорошо укрепленной гавани Сантьяго, что на Кубе. Разгневанные пиратские капитаны уже стали подумывать: не попробовать ли разгромить Сантьяго, и даже начали готовить отряды для десанта, когда весть о подходе сильной испанской эскадры заставила  флибустьеров снять осаду и вернуться домой не солоно хлебавши. Голландцы спаслись.

 

                                        ЧАСТЬ  2.

 

             НА БЕРЕГАХ МАРАКАИБО И ЯМАЙКИ.

 

                                  ВОЗВРАЩЕНИЕ.

 

В таверне «У французского короля» было шумно. Вчера до­ставили большую партию товаров из Франции, и в таверне с утра толпился народ. Богатые заходили, чтобы выпить хорошего вина, купить редкие в колониях шампанское, водку, мальвазию. Другие пришли почесать языками и тоже выпить, что подешевле. Третьи сыграть партию - другую в кости или карты, или пообщаться с дамами.

Журавель и его слуги трудились не покладая рук.

Десятки голосов звучали в воздухе. Рассказы неслись со всех сторон.

 

… - Говорят, Луис Скотт, капитан с Ямайки, взял три испанских корабля и захватил добычи на триста тысяч реалов.

- Да, это так! - подтвердил Жак Эро, моряк с золотой серь­гой, в которую был вправлен большой рубин. Эро только вчера вернулся с Ямайки, куда плавал по заданию Мигеля Бискайского, и теперь рассказывал друзьям о тамошних делах.

- Но есть более интересная новость, - продолжал Эро. - Капитан Эдуард Мансфельд, тот, что в прошлом году разорил бе­рега Юкатана, готовит большой поход к берегам Панамы, и прислал на Тортугу своих представителей. Они плыли вместе со мной. Желает навербовать добровольцев у нас и на Эспаньоле.

- Вряд ли найдет, - покачал головой Ив Жюст, моряк с «Сирены» ван Вайна. - После шестьдесят первого и шестьдесят третьего годов англичан на Тортуге и Эспаньоле не жалуют.

- Не скажи, - возразил флибустьер Никола Алье, - к  Мансфельду пойдут. Во-первых, он голландец, а во-вторых, удачли­вый капитан. Да и шатается у нас всякой рвани - этим хоть сам черт - лишь бы поправить свои дела…

 

…- Слыхали? - делился чужими секретами Франсуа ля Фаверье, первый цирюльник острова и личный - господина губернатора.  - Его высокопревосходительство господин д’Ожерон обратился к правлению компании с просьбой прислать на остров женщин, чтобы каждый охотник и моряк мог иметь законную жену.

- Да ты что! - разом придвинулись к нему слушатели, а кто-то усомнился: - Ой, врешь!

Цирюльник стал клясться и божится, что собственными глазами видел письмо, отправленное во Францию…

 

… - А Пьер Легран видит, что один корабль отстал от кара­вана, и говорит:

- «Том, посмотри-ка, ведь это вооруженные галионы, везущие золото из Вера-Круса. Гляди-ка, последний из них едва поспе­вает за остальными. А ведь это великолепная добыча для таких, как мы». Старый Том ему отвечает: «Ни один антильский пират еще не нападал на подобный корабль.» - «Ну, так первым буду я! - заявляет Легран. - Уже шесть недель мы не видели ни хлеба, ни вина. Наше положение безна­дежно, а души мы и так продали дьяволу. Так пусть он и выручает нас теперь. Созывай людей. Том!». Когда ребята собрались, Легран обратился к нам с речью: « Судьба отвернулась от нас, друзья, - говорил он, - однако решительные люди часто совершают чудеса. На галионе может быть более сотни матросов. Стало быть, на каждого из нас придется по четыре испанца». Так думал Легран, а на самом деле на галионе оказалось шестьсот матросов и пять офицеров, то есть больше, чем по двадцать человек на каждого.

- О-о! - загудели изумленные слушатели, а кто-то пораженно воскликнул:

- Матерь божья! И вы их одолели!? Чудны деянья твои, гос­поди! - начал было он восхвалять Бога. Но на него зашушукали, зацыкали:

- Не мешай! Потом помолишься! Дай дослушать! А рассказчик продолжал;

- «На каждого из нас придется по четыре испанца, - говорил Легран, - причем не калек и не трусов. В этом положении оста­ется действовать хитростью или застигнуть противника врасплох. Испанцам и в голову не придет, что мы покушаемся на них, так как не было еще случая, чтобы пираты в одиночку напали на военный корабль, плывущий в караване. Подумайте. Скоро зайдет солнце. К его восходу мы можем стать богачами. Решайте, друзья!». Мы советовались недолго. Один только Энди высказался против нападения. Остальные единодушно одобрили предложение капитана и поклялись бороться не на жизнь, а на смерть! И два часа спустя мы незаметно подошли к испанскому галиону и, продырявив днище своего корабля...

- Это чтобы отступать было некуда? - догадался кто-то из слушателей.

- Точно! - подтвердил рассказчик и с воодушевлением про­должил; - Быстро захватили верхнюю палубу, да так ловко, что испанцы ничего не почуяли. Затем Легран, Оней, Рен, Андре и юнга ворвались в офицерскую каюту, а остальные в помещения экипажа. Испанские моряки схватились за оружие, но мы с ними быстро справились. Плохие из них вояки.

- Это верно!

- Справедливо!

- На суше еще так-сяк, а в море совсем никудышные! - зашу­мели вокруг.

- Если б вы знали, что мы нашли на галионе? - рассказчик осушил кружку и восторженно перечислил: - Шесть больших ящиков с золотом, драгоценные камни, жемчуг и много-много другого добра,

- О! - изумлялись слушатели,

- А какой пир устроили ночью! - Рассказчик закатил глаза от удовольствия. - И пили только лучшие вина - херес, мадеру.

- И Легран пил? - усомнился кто-то,

- Нет, что ты. Он же не пьет. Капитан пошел спать, а мы пировали.

- Ну, а дальше?

- А наутро, когда все протрезвились, Легран собрал нас на палубе и сказал: «Дорогие друзья! Теперь мы богаты. Представился отличный случай, чтобы порвать с жизнью, полной постоянных опасностей, на которую толкнула нас судьба. Советую вам покинуть эти места и отправиться в родные края. Но каждый из вас, конечно, имеет право свободного выбора. Сегодня погибли шесть наших товари­щей, завтра такая же судьба может постичь каждого из нас. Только глупца так ослепляет богатство, что он не видит тех выгод, которые может получить. Тот, кто захочет остаться здесь, может высадиться на Ямайке, а кто не хочет, может отправиться со мной в Европу!» - рассказчик залпом осушил кружу.

- Ну и?.. - не выдержал кто-то.

- Ну, и все ребята отправились с ним в Европу, а я и Люк сошли в Порт-Рояле.

- Что ж ты не поплыл с Леграном?

- Да нельзя мне во Францию. Дело там одно за мной - не простят мне его. А жить в чужих землях не хочу. Здесь, хоть и Новый Свет, но все ж среди своих, среди французов. А там…. Нет, не хочу!

И одетый в дорогой бархатный камзол рассказчик бросил на стол золотую монету.

- Эй, трактирщик! Вина для меня и моих товарищей!..

 

… - Богом клянусь, помогал им кто-то! - бил себя в грудь Жан Ришар, сержант гарнизона. - Не могли они сами похитить испанку.